Семья
Шрифт:
— Что ты имеешь в виду?
— Я не знаю, выживет этот ребенок или нет. Роды могут начаться в любой момент. Например, сегодня ночью. А если она родится так рано, то ей придется бороться за жизнь. В самом буквальном смысле бороться. — У нее по щекам потекли слезы, и она не могла их остановить. Ей оставалось только со злостью вытирать их тыльной стороной ладони. — Ты знаешь, что такое эклампсия?
И тут он снова ее удивил.
— У моей сестры была эклампсия. Это что-то связанное с давлением, не так ли? Мой племянник родился преждевременно, с помощью кесарева сечения. Он долго лежал в инкубаторе. В
— А какой у нее был срок? У твоей сестры?
— Не знаю.
— Видишь ли, это очень важно. Количество недель. От этого зависит все. На сроке двадцать восемь недель у ребенка шансы выжить пятьдесят на пятьдесят. Тебе это известно? Разумеется, нет. У меня уже тридцать одна неделя, значит, шансы у моего ребенка выше. У нее уже шансы девяносто к десяти. Но все равно остаются эти десять процентов, в которые она запросто может попасть. Десять процентов, когда она выжить не сможет.
Он опустил голову. Ей даже показалось, что у него на глазах заблестели слезы. Но, возможно, это были всего лишь отблески уличных фонарей.
— До полного срока мне не хватает двух месяцев. Это очень долго. Я вряд ли продержусь еще два месяца.
— Ты обязательно продержишься.
Вот в этом она нуждалась меньше всего. В бездумном, безосновательном ободрении. К мнению профанов Меган испытывала профессиональное отвращение.
— Ты что, врач?! — спросила она. — Нет, ты официант. Это я врач. Так что слушай меня. Эта беременность не продлится до полного срока. Если ребенок родится сегодня ночью, то без инкубатора ему не выжить. Это надо принять как данность. Чем дольше я продержусь, тем лучше будет для нас обоих. И речь здесь не идет о нас с тобой, Кирк.
— Понимаю.
Теперь ей захотелось, чтобы он действительно ее понял. Она решила ему все объяснить. В ее жизни сейчас не было ничего важнее, и ей хотелось, чтобы он тоже это усвоил.
— Даже если я протяну еще несколько недель, все равно у недоношенных детей возникают проблемы. С дыханием. С кормлением. — Она провела рукой по волосам. — Самое главное, что их легкие еще не до конца развились, и они не могут самостоятельно дышать! Как тебе нравится такое, Кирк? Не могут дышать. Так что, как ты сам видишь, у меня сейчас хватает проблем и без тебя, и мне совсем не нужно, чтобы ты болтался вокруг и изображал из себя заботливого папашу.
Он беспомощно всплеснул руками.
— Мне просто хочется тебе помочь. Вот и все. Разве это плохо?
Меган вдруг ощутила страшную усталость. От всего: и от того, что за обедом ей надо было делать храброе лицо, и от прогулки к машине, и от того, что у нее болели мышцы в основании позвоночника, раздвигающиеся в преддверии родов. Кто этот незнакомец? Почему он наконец не оставит ее в покое? То есть не оставит их обеих в покое?
— Послушай, Кирк, почему бы тебе не катиться…
Но тут ребенок в ее чреве сильно брыкнул своей крошечной ножкой.
«Хорошо, хорошо, — подумала Меган. — Не сердись. Я больше не буду».
Кончилось дело тем, что Меган дала Кирку свой телефон. И сообщила, когда назначен новый раунд обследований. Нет, она не хочет, чтобы он являлся в больницу, — ее сестры будут рядом. Но о результатах
«Не столь уж и целомудренный, — подумала она, — раз когда-то мы с ним сделали ребенка».
— Меган, — сказал он, сжимая ее руку. — Ребенок обязательно родится. С ребенком будет все в порядке.
И ее глаза вновь наполнились слезами — на этот раз горячими слезами благодарности, и она даже не пыталась их смахнуть. Оказывается, ей так давно хотелось услышать, что ее ребенок будет жить! Но в то же время она себя предостерегла: это нехорошо! Совсем нехорошо: сперва забеременеть, а затем решиться продолжать отношения с виновником этой беременности. Ни к чему хорошему это не приведет.
С какой стороны ни посмотри, подобный путь ведет в тупик.
Меган вместе с сестрами уже выходила из госпиталя, как вдруг в фойе встретила своего лечащего гинеколога. Как всегда, стоило мистеру Стюарту появиться на публике, как вокруг него тут же начиналось какое-то движение и поднимался шум. Словно он был не гинекологом, а поп-звездой.
Медсестра в регистратуре смотрела на него с откровенным обожанием. Две акушерки так и шныряли рядом с ним, хихикая и шушукаясь, надеясь, что он обратит на них внимание. Мистер Стюарт улыбнулся Меган, обнажив ровные белые зубы. Вокруг его голубых глаз собрались морщинки. Волосы цвета спелой пшеницы лежали в художественном беспорядке, словно он был слишком занят, чтобы заниматься такими пустяками, как причесываться.
Сестры Меган многозначительно улыбнулись. Меган знала, о чем они думают. Твой лечащий врач — мужчина? Да еще мужчина с внешностью Роберта Редфорда? Забавно!
— Мне бы хотелось вам кое-что показать, — обратился к Меган мистер Стюарт. — Если, конечно, у вас есть пять минут.
Он говорил абсолютно безразличным тоном, но когда три сестры вслед за ним оказались в отделении интенсивной терапии, Меган поняла, что он с самого начала это спланировал. Причем поступал так со всеми женщинами в ее ситуации.
Отделение интенсивной терапии казалось заброшенным. Нигде не было видно ни сестер, ни (что самое удивительное) детей. Только ряды пустых инкубаторов. Но тем не менее все трое с готовностью вымыли руки в большой, индустриального типа ванной комнате и, следуя дальше за доктором Стюартом, вдруг осознали, что на самом деле отделение не пустовало. В одном из дальних инкубаторов лежал младенец — такой маленький, что его едва можно было принять за младенца.
— Его зовут Генри, — сказал гинеколог.
Меган подумала, что для человечка, который весит меньше двух пакетов молока, имя довольно странное. Само имя представлялось ей внушительным и воинственным — имя королей, имя настоящих, сильных мужчин.
Оно совершенно не подходило к невыразимо крошечному существу, малюсенькой живой песчинке, которая дышала внутри инкубатора.
В отделении интенсивной терапии было очень тепло, и тем не менее Генри был одет, словно для прогулки в морозную зиму. Его завернули в одеяло, на ручки натянули варежки, на голову нахлобучили что-то наподобие меховой шапки, выглядевшей очень странно на головке размером с небольшое яблоко, и эта шапка к тому же все время сползала на его жалкое, морщинистое личико.