Семья
Шрифт:
Проснулся он от чьего-то прикосновения. Перед ним, улыбаясь, стояла Тамара. И Аркадий понял, что проспал, не раздеваясь, всю ночь: в комнате было светло, день уже начался.
— Иди, умывайся, — сказала Тамара, садясь рядом с ним на кровать. — Я не стала будить тебя, мне Феоктиста Ивановна не разрешила, говорит: «Пусть спит, умаялся!». Я с ней и спала.
— А где ты была вчера? — вглядываясь в ее свежее и чуть припухшее после сна лицо, спросил Аркадий.
— Ой, я и забыла рассказать тебе... — Тамара оживилась, припомнив, как удачно она устроила вопрос с квартирой — Я была у Галины, это
— А зачем это?
— Как так? Но здесь же нам жить нельзя? Зачем стеснять хозяев? А потом, мне не хочется жить здесь... Неуютно тут... А там хорошо! Я познакомлю тебя с Галиной, она мне двоюродная сестра, она хорошая... Ладно?
Аркадий задумался. Он знал, что Генка не одобри его ухода от них, понимал, что так поступить — значит отвернуться от Геннадия, пренебречь его дружбой... А откровенно говоря, этого Аркадию сделать не хотелось. Он на миг представил себя в ссоре с Геннадием, но в мыслях это никак не укладывалось: он привык всегда и всюду чувствовать спокойное присутствие друга, и разрыв не обещал ничего хорошего. С другой стороны, хотелось, наконец, хорошо устроить совместную жизнь с Тамарой, о которой было теперь столько дум...
— Я подумаю, Тамара... Мне жаль расставаться с... Комлевыми. Они как родные мне...
— О чем же думать? — горячо перебила Тамара. — Я ведь уже договорилась, и мне будет очень неудобно, если ты что-нибудь другое придумаешь.
— Нет, я все же подумаю... — настойчиво подтвердил Аркадий, и Тамара нехотя согласилась.
Потом вместе завтракали и вместе же пошли на шахту. И он, и она шли сюда впервые после перерыва: Тамара после поездки в Шахтинск, Аркадий — после болезни. Всю дорогу Тамара беззаботно болтала о пустяках, Аркадий молча слушал ее. В другое время она бы обиделась на это, но сегодня сама ощущала в сердце тревогу: как отнесутся в бухгалтерии и вообще на шахте к ее разрыву с Тачинским.
Аркадий думал также об этом, но при входе на шахтный двор он разволновался по другой причине: как встретят его шахтеры? Эта мысль завладела им, и, машинально простившись с Тамарой у дверей шахтоуправления, он направился к эстакаде, жадно вглядываясь в знакомые надшахтные строения, ища в них произошедшие без него перемены... Утренняя смена уже шла в забои, на поверхности оставались лишь немногие. Знакомые горняки из такелажной бригады сразу же окружили его, шумно поздоровались. Он, бессознательно радуясь этому, постоял с ними десяток минут и пошел дальше... До полудня он успел увидеться и поговорить со многими, но ни с кем не задерживался долго; беспокойство не покидало его до тех пор, пока в обеденный перерыв он не встретился с Коротовским, поднявшимся недавно на поверхность.
— Зыкин?! Аркадий!
Встреча была очень сердечной. Старый горняк долго жал руку Аркадия, по-отцовски ласково вглядываясь в его бледное, похудевшее лицо. Аркадий сразу же засыпал Коротовского множеством вопросов, но тот улыбнулся:
— Идем-ка лучше в столовую, а завтра вместе в шахту спустимся, там все сам увидишь.
В столовой было людно. Аркадия снова окружили горняки, многих из них
— Потом, потом... Сначала пообедаем,, а разговоры от нас не уйдут.
Раньше, до обвала и болезни, Аркадий недолюбливал Коротовского за то, что тот, став партгруппоргом участка подземного транспорта, начал незаметно, но уверенно вмешиваться в жизнь машинистов электровозов. Каждый день, улучив момент, он деловито напоминал Аркадию, что не плохо бы сделать то-то и то-то, помня наказ Шалина сжиться во что бы то ни стало с Зыкиным. Предложения нового партгруппорга всегда были обдуманы, своевременны и, что раздражало самолюбие Аркадия, всегда именно те, которые необходимо было решить в данный момент. Авторитет Коротовского среди машинистов электровозов рос изо дня в день, к нему стали обращаться по самым различным вопросам, и это тоже не радовало Аркадия. Он решил, что Коротовский намеренно подменяет его, начальника участка, чтобы все видели, как Зыкин плох в этой должности.
А вот сейчас, сидя за столом вместе с Коротовским, Аркадий был уже очень далек от прежних мыслей об этом человеке. Перемена произошла давно, еще в те дни, когда Зыкин был в больнице и с тревогой спрашивал у каждого из товарищей, кто появлялся в палате, о положении на участке, и всегда в ответ было постоянное:
— Хорошо! Там ведь Коротовский!
Аркадий понял тогда, что напрасно думал плохое о нем, что Коротовскому дорого то же, что и ему: слаженная работа подземного транспорта, общие успехи.
— Когда на работу выйдешь? — придвинулся к нему Коротовский. — Соскучились ребята по тебе... Не желают меня, старого, признавать. Тебе, говорят, образование не позволяет ходить в начальниках... И правы ведь, черти.
— А я радовался, так радовался за наших транспортников, когда лежал в больнице, — сказал Аркадий, простодушно улыбнувшись. — Хорошо руководили вы ими, Николай Филиппович! Очень хорошо! Я так никогда, наверное, не смогу. А вы говорите — образование... Да что толку в моем образовании, когда мне надо еще всему в жизни учиться!
— А ты послушай, что я скажу, — выждав паузу, сказал неторопливо Коротовский. — Ты радовался за меня, за весь наш участок, что мы так работали. А ведь, признаться, я и сам радовался... Я не раз слышал, как другие говорили, что из меня дельный, толковый начальник получится... Признаться, я попервоначалу сам так думал: голову успехи малость вскружили... И было так до одного каверзного случая.
Мешая ложкой суп, Коротовский повысил голос, чтоб его было слышно в шуме столовой:
— Помнишь нашего Калкова? Так вот, подходит он как-то в шахте перед работой ко мне и говорит:
— Барахлит мотор в машине что-то... Никак не пойму... Все перепробовал, а додуматься не могу... Пойдем, посмотрим.
Пошли мы с ним... С час провозились, но толку — никакого. Пришлось к механику обращаться. А нашего механика ты знаешь — еще после тебя на шахту пришел, мальчишка мальчишкой, бороду, наверное, ни разу не брил, розовенький такой... А на руках — диплом, техникум кончил, как и ты же... Пришел он, минуты две провозился — мотор начал работать... Мы с Калковым незаметно переглянулись, а он, ни слова не говоря, пошел обратно, что-то мурлыкая себе под нос.