Семья
Шрифт:
Геннадий после занятий в партшколе лишь полтора-два часа пробыл дома. Он не мог быть спокойным: снова участку предстояла трудная работа. Обязательства к Октябрьским торжествам взяли высокие, а тут, как на грех, поломался комбайн. Много, ох, и много беспокойных ночей принесло это Комлеву и машинисту.
Около комбайна Геннадий застал машиниста Николая Сотникова.
— Опять? — спросил быстро Комлев, здороваясь.
— Не пойму, в чем дело, — распрямившись на минуту, сердито ответил потный Сотников. — Все, вроде бы, делал по инструкции
— Может быть, позвать механика? Простоим мы, а сегодня же день какой, — предложил Геннадий.
— Попробую еще сам... — мрачно ответил Сотников.
Но механика все-таки пришлось вызвать... Провозившись в машине около часу, он сердито сказал:
— Сам черт здесь не разберется...
Поймав на себе насмешливый взгляд Комлева, снова подошедшего к комбайну, механик рассердился и заявил:
— На поверхности надо разобраться с этой машиной.
Затем поступило распоряжение Тачинского выдать машину на-гора, а Сотникову, чтобы не пропадало время, работать вместе с Санькой Окуневым.
Сотников отказался.
— Если главному инженеру жаль моего рабочего времени, пусть запишет мне сегодня выходной... А комбайн на поверхность не стоит выдавать. Это же трата времени... Здесь буду доискиваться причины.
Геннадий молчаливо согласился, зная, что Сотников все равно настоит на своем... К тому же, доводы машиниста были убедительны.
Тачинский вспомнил о комбайне часа через два.
— Выдали машину на-гора? — раздался в телефонной трубке его голос. Комлев уже приготовился к выговору и сделал паузу в разговоре.
В этот момент подбежал запыхавшийся помощник Сотникова.
— Комбайн пошел! — крикнул он, Геннадий махнул рукой, чтобы он замолчал, и ответил в телефонную трубку:
— Не выдали... Сейчас комбайн снова начал работать. Сотников сам отремонтировал машину.
— Вот еще новости... — недовольно протянул Тачинский и положил трубку. Геннадий так и не понял, к чему относились эти слова: или к тому, что комбайн не выдали на-гора, или же к тому, что он заработал снова.
Сотников, не выключая машины, на мгновенье обернулся к подошедшему Комлеву, весело улыбнулся, показав ряд белых зубов, и крикнул:
— Ну, теперь дело пошло!
В других лавах работа шла также хорошо. Уголь с участка Комлева шел беспрерывно. К Геннадию снова вернулось хорошее настроение. Он отдался воспоминаниям о Нине, чувствуя, что в его жизни все так, как надо. А как она?
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
Ефим Горлянкин был озадачен неожиданным приходом Тачинского. Горлянкин
— Проходите, проходите... Зинка! Пыль со стула смахни!
Пока Зина протирала и без того чистый стул, в комнате возникло минутное молчанье. Марк Александрович с любопытством покосился на ноги Зины, и этот взгляд быстро перехватил Ефим. «Эге, да ты до девчат охотник...» — отметил он, и это придало ему смелости.
— Прошу к столу, Марк Александрович! — улыбнулся он и добавил: — Люблю встречать гостей за столом... Так что не обессудьте...
После секундного раздумья крикнул сестре:
— Приготовь-ка нам что-нибудь... поужинать...
И не ошибся в своем решении: Марк Александрович лишь для виду поупрямился, но, когда на столе появилось вино и закуска, добродушно усмехнулся:
— Хорошим должно быть наше знакомство...
Вскоре за столом потекла неторопливая беседа, а через полчаса Тачинский приступил к делу, из-за которого он, собственно, и пришел к Горлянкину. К этому времени оба собеседника были в таком состоянии, когда рюмка нет-нет да и пропадает из поля зрения, а в сердце чувствуется огромный прилив взаимной признательности...
— Выручил я тебя, Горлянкин, выручай и ты меня... — начал задуманный разговор Тачинский.
— Выручу, Марк Александрович! — горячо откликнулся Ефим, даже не задумываясь, о чем пойдет разговор дальше. — Все сделаю, что смогу.
— Только это дело личное, видишь ли... — замялся Тачинский. — Ну, да ладно...
— Да, да, ладно... — подхватил Ефим, которому очень захотелось узнать, что это за личное дело.
— Ну, слушай... — Марк Александрович вдруг встал, пошатываясь, подошел и прикрыл дверь. — Так лучше будет...
— Зинка у меня — могила... — запротестовал Ефим, — она никому ни слова, если я захочу.
Тачинский подошел к Ефиму.
— Ну вот, я, главный инженер, рассказываю тебе личные дела... Понял? Почему это? Да потому, что тебя они касаются.
Ефим выжидательно опустил глаза.
— Клубенцову Тамару знаешь? — продолжал Марк Александрович, силясь придать своему рассказу связную и понятную форму. — Так она того... изменила мне... То есть не изменила еще, а думает... Мне, говорит, Ефим Горлянкин нравится, понял? Ты, значит...
Ефим изумленно привстал.
— Ты сиди, сиди... Почему я к тебе пришел? Чтобы ты отказался от нее, понял? Я тебе услугу сделал, а ты мне сделай...
— Да зачем она мне нужна? — опомнился Ефим, в душе польщенный словами Тачинского. — Для вас — откажусь от нее.
— Ты ему кулаком ка-ак дашь! — говорил между тем Тачинский и тряхнул головой: кажется, не то говорит...
— Так вот я и говорю... Бери ты ее, но только-только... — нужное слово куда-то исчезло.