Семья Рэдли

Хейг Мэтт

И хуже всего то, что она знает: мечта эта сидит тут, неподалеку, в патио, пьет кровь и ждет, когда она передумает.

— Ах, не представляю? — доносится голос Питера с другой стороны кровати. — Не представляю? Это очередное соревнование, которое ты выигрываешь? Соревнуемся, кто прочнее застрял в ловушке?

Хелен выглядывает из-под одеяла:

— Прекрати вести себя как ребенок.

Она осознает горькую иронию своих слов, осознает, что сама такой же ребенок, как и он, потому что взрослое

поведение противно их природе. Они могут только притворяться, надевая панцири на свои томящиеся жаждой детские души.

— Твою мать, — медленно выговаривает Питер. — Я просто пытаюсь быть собой. Это что, преступление?

— Да. И не одно.

У него вырывается сдавленный стон.

— Ну и как, по-твоему, прожить всю жизнь не собой, а кем-то другим?

— Не знаю, — честно отвечает Хелен. — Правда не знаю.

Тысячи лет

Чувствуя прикосновение жесткой щетины мужа к внутренней стороне бедра, Лорна Фелт недоумевает, что же на него нашло.

Они лежат под розово-желтой тантрической диаграммой правой ступни с ее символами просветления.

Маленькая раковина и лотос.

Они лежат голые на кровати, и, к удовольствию Лорны, Марк лижет ее, целует и покусывает так, как он никогда в жизни ничего не лизал, не целовал и не покусывал.

Лорне приходится не закрывать глаз, иначе ее покидает уверенность в том, что это тот же самыймужчина, который обычно предпочитает в постели говорить о просроченных арендных платежах.

Марк поднимается над ней. Их поцелуи жестки и примитивны, так, наверное, целовались тысячи лет назад, до того, как изобрели имена, одежду и дезодоранты.

Лорна внезапно чувствует себя такой желанной, вожделенной, с каждым его толчком по всему ее телу растекается тепло и сладкая истома. Она хватается за это ощущение — и за мужа — с каким-то отчаянием, вцепляется пальцами в его спину, льнет к его соленой коже, как будто он скала, а вокруг бушующий океан.

Она шепчет его имя, снова и снова, а он шепчет ее имя. Затем слова кончаются, и она обхватывает его ногами, и они уже не «Марк» и «Лорна», не «супруги Фелт», они становятся чем-то чистым и бесконечным, как сама ночь.

Безумный, злой и смертельно опасный

Один из основных симптомов Роуэна — обезвоживание, которое он испытывает и прямо сейчас, несмотря на то что перед сном выпил целый пакет яблочного сока с бузиной. Во рту пересохло. Горло слипается. Язык как кусок шершавой глины. Глотать трудно.

Когда родители начали ругаться, он сел в кровати и допил всю оставшуюся «Ночную сиделку», но она и жажду не утолила, и уснуть не помогла. Так что он спустился в кухню и налил себе воды из кувшина с фильтром.

Из прихожей ему видно, что двери во внутренний двор открыты, и прямо в пижаме он машинально направляется на улицу. Ночь выдалась довольно теплая, и возвращаться наверх,

пока ссорятся родители, его не тянет. Хочется с кем-нибудь поговорить, хотя бы и с Уиллом, лишь бы отвлечься.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает Роуэн в разгаре беседы. — В смысле, работа у тебя есть?

— Я преподаватель. Литературы эпохи романтизма. В основном специализируюсь на поэтах-вампирах. Хотя приходилось затрагивать и Вордсворта.

Роуэн уважительно кивает.

— А в каком университете?

— Повсюду доводилось работать. В Кембридже, Лондоне, Эдинбурге. Иногда выезжал за рубеж. Год провел в универе в Валенсии. Потом осел в Манчестере. Там безопасно для вампиров. Всегда можно найти поддержку.

— Значит, ты сейчас там работаешь?

Уилл качает головой. Его глаза подергиваются печалью.

— Я начал смешивать работу и удовольствие, связался со студенткой. Точнее, с аспиранткой. Она была замужем. Ее звали Тесс. Дело зашло слишком далеко. Хотя в университете правду не узнали, я решил уйти. Это было два года назад. Потом я на целый месяц уехал в Сибирь, чтобы мозги встали на место.

— В Сибирь?

— На Декабрьский фестиваль. Масштабное мероприятие, посвященное искусству и кровопитию.

— Ясно.

Они смотрят на темный пруд, а наверху не умолкают сердитые голоса. Уилл показывает на небо, словно это какие-то далекие боги там скандалят.

— Часто они так? Или постановка специально для меня?

Роуэн отвечает, что такое бывает редко.

— Как правило, они сдерживаются.

— Эх, брак. — Уилл дает слову немного повисеть в воздухе, делая глоток из бутылки и наслаждаясь вкусом. — Знаешь, как говорят: если любовь — это вино, то брак — это уксус. Хотя я и вино тоже не особо жалую. — Он окидывает Роуэна пристальным взглядом. — А подружка у тебя есть?

Роуэн думает о Еве и не может скрыть боль в голосе.

— Нет.

— Безобразие.

Роуэн отпивает воды и рассказывает унизительную правду:

— Вообще-то я девчонкам не нравлюсь. Я в школе пустое место. Я сонная бледная немочь, и у меня сыпь на коже.

Он вспоминает, что ему сегодня сказала Ева, — о том, как он произносит ее имя, когда засыпает на уроках, и внутри у него все сжимается.

— То есть вам нелегко живется? — спрашивает Уилл с искренним, как кажется Роуэну, сочувствием.

— Клара вроде справляется получше, чем я.

Дядя громко вздыхает.

— Школа, скажу я тебе, — жестокое место.

Уилл пьет кровь, которая при таком слабом освещении кажется черной, и Роуэн не в силах не смотреть, не думать об этом. Он сюда за этим пришел? За кровью?Он старается отвлечься и продолжает болтать. Сообщает Уиллу, что вообще-то в школе не так плохо (вранье), что он мог бы уже закончить, но хочет сдать экзамен по программе средней школы на повышенном уровне — английский, историю, немецкий, — чтобы поступить в университет.