Семмант
Шрифт:
Потом мы ушли, она была холодна. Задумчива, отстранена, молчалива. Еще была надежда, что не я тому виной. Что она вновь думает о слабоумном принце, о мечте, которой не суждено сбыться.
Мы расстались у ее парадного, Лидия сослалась на какие-то дела. Я хотел успокоить ее, рассказать о чем-то веселом. Например, о фокуснике Симоне – но нет, она не желала слушать.
Я встревожился по-настоящему на другое утро. Телефон Лидии был отключен, электронный мессенджер не подавал признаков жизни. Я названивал и названивал, не желая сдаваться. Написал ей несколько писем, последнее – в
Через пару дней мои нервы сдали. Я метался, не находя себе места, корил себя, ругал, ненавидел. Было ясно, всему виной моя злополучная речь в субботу – но нельзя же, нельзя принимать ее всерьез! Неужели, думал я, мы столь беспечны, глупы, небрежны?
Мысль о том, что все может рухнуть – глупо, бесславно, в один миг – была невыносима. Неужели так легко не простить – почти ни за что? Город февраля, залитый мартовским солнцем, грубо ухмылялся мне в лицо. Я не выходил на улицу, бродил по комнатам, растерян и жалок. Выискивал оправдания – себе и Лидии, ее молчанию, жестокой позе. Я не знал, что сделать, что предпринять – а потом решился, более не стыдясь: подкараулил ее у дома, в чахлом сквере у подъезда, на виду у консьержа.
Голова кружилась, и асфальт уходил из-под ног. Ничего, – говорил я себе, – ничего, терпи. Может, что-то случилось, может она больна? Или вдруг – авария, госпиталь, неподвижность? Вот и правильное решение – сначала ждать здесь. Потом звонить в дверь, опрашивать соседей, поднимать тревогу…
Нет, нет, я конечно знал: все куда проще. Она в полном порядке и не желает меня видеть. Просто я оступился – и вот лечу; под моим канатом нет страховочной сетки. Публика безжалостна – то есть, безжалостна Лидия, и мир беспощаден, он не слышит мольб. Но я все равно умолял, просил – как еще недавно молил о любви. Пусть, пусть она появится наконец, пусть говорит со мной, хоть недолго.
Я хотел объясниться – нагромоздить на лишние фразы новые ворохи ненужных фраз. У меня в мозгу вызревали сотни формулировок. Целые концепции рождались там – они сделали бы честь не самым худшим из философов.
Я хотел рассказать ей о стихиях воззрений, не поддающихся ни предсказанию, ни расчету. Об их жизни и смерти, об импульсе разрушения, что приходит и отступает, возрождается и пропадает вновь. От него не избавиться, ибо каждый – и ленив, и нетерпелив, и слаб. Как бы я ни бежал протеста, протест рождается, и его не скроешь. Как бы я ни старался быть терпимым и кротким, импульс разрушения тычет кругом стальной тростью. Он выискивает стереотипы и бьет наотмашь – не во все, лишь в самые вопиющие из них. Лишь в те, от которых совсем уж тошно. Ведь в целом я не злобен, нет-нет, я не…
Все это я хотел растолковать Лидии, а еще – что я отнюдь не могуч. Неразумен и в чем-то глуп, несмотря на Семманта. Сил моих хватает ненадолго, а когда они кончаются, я могу лишь одно – рушить, не думая, швырять, не глядя, подбрасывать, не ловя. Так поступает слабый – я. Можно ли за это меня казнить?
Я ждал у дома, топтался возле грязной скамьи. Консьерж сначала был удивлен, а потом, мне казалось, глядел с насмешкой. Мне было плевать, я его не замечал. Пусть, пусть смеются
И Лидия появилась – порывиста и красива. Она пришла не одна, ее спутник был мне незнаком и ничего не значил. Привет, – кивнул я как ни в чем не бывало. – Давно не виделись. Хочешь кофе?
Лидия не смутилась, даже не повела бровью. Ты зря пришел, – сказала она по-английски. Сказала и отвернулась, стала возиться в сумочке. Спутник, которого я не видел, наверное ухмылялся так же, как и консьерж.
Кофе? – я повторил, стараясь попасть ей в тон. – Чай, коньяк, может пригласишь зайти?
Пока-пока, – пробормотала Лидия, потом нашла ключи и наконец подняла на меня глаза.
Нет, не приглашу, – сказала она раздраженно. – Ты зря пришел, нам вряд ли стоит быть вместе. – И прибавила: – Мне казалось, ты это понял.
Я понял, – вскричал я в отчаянии, – я думал, я не согласен! Послушай меня, я все объясню. Созидание – это так непросто! Пустоту не заполнить кем попало! Нужно быть терпимей, в конце концов…
Но нет, она конечно же не стала слушать. Разрушение заразно, да и, к тому же, в ней жил свой собственный импульс – еще бескомпромисснее моего. Весь мир, ее дом, улица и сквер завертелись, будто в яростном вихре. Консьерж и спутник унеслись в пространство, в пыльное облако, за горизонт. Мы остались один на один – и на мне не было ни щита, ни доспехов.
Она сказала мне много слов – раскалывая на части, уничтожая, без возможности склеить. Всем своим существом она любила создаваемый ею хаос. Видя близость свободы, она рвалась к свободе – от меня. Общее сумасшествие являло себя без маски – широким оскалом, во всей красе. Когда-то я лишь думал, что так бывает. Теперь наблюдал воочию, словно со стороны.
Не звони мне больше! – заявила она на прощанье. Голос был бесстрастен, это ранило сильней всего. Я стоял, ухмыляясь, стараясь сдержать слезы. Иллюзия общей сущности ускользала, как тень химеры. Лидия Алварес Алварес ускользала из моей жизни. Ускользала с радостью, навсегда.
Глава 16
Признаю, после того, как хлопнула дверь подъезда, это была моя первая мысль – навсегда. Но и добавлю, я отмел ее почти сразу. Просто заставил себя выкинуть ее из головы. Заставил себя не верить – в «навсегда», «никогда» и проч.
История не могла закончиться так внезапно. То, что можно разрушить, еще не было создано в полной мере – место, где была пустота, саднило памятью о пустоте. Вакуум, полный яда – от него до сих пор действовал антидот. Не позволяющий опустить руки.
Расставшись с Лидией, я шлялся по городу, бормоча сквозь зубы: нет, не дождетесь. Косил злобным глазом на здания кругом и шептал им – еще увидим. Ваша взяла, думаете вы – и зря. Время расправы, оно пока не настало!
Потом я зажмуривался – до боли в глазницах. Я видел, обратная сторона сетчатки окрашена в цвет индиго. Место воспоминаний, свежих, совсем недавних, тоже пульсировало густо-синим – этого видно не было, но я чувствовал наверняка. Убеждая себя: истинным из желаний нет и не может быть скорой смерти.