Семмант

Бабенко Вадим

В рыночных баталиях Семмант стал действовать еще спокойней и жестче. В мире продолжался тяжелый спад, делать деньги было почти невозможно, но и тут он умудрялся оставаться в плюсе. Ничто не могло его смутить – ни катаклизмы, ни катастрофы, ни массовые разорения компаний и банков во всех точках земного шара. Свои собственные потери он пресекал в зародыше, избавлялся от риска при первом же тревожном звонке. Не знаю, был ли еще в то время хоть один игрок с такой трезвой головой.

Я и сам тогда решил вспомнить прошлое – делал собственные ставки, играл против толпы. Не от жадности – из протеста, который мне

захотелось выплеснуть наружу. Меня возмущало, что многие, если не все, поддаются смятению, смиряются с судьбой. С точки зрения тогдашнего меня, это был дурной тон. Моя трагедия казалась мне огромной – но и я, смотрите, я был готов бороться!

На биржах дымились руины, пахло порохом, гарью, кровью. Только что рухнули одна за одной несколько фирм-гигантов, казавшихся непотопляемыми. Это привело к цепочке банкротств, паническому ужасу, бегству капиталов. Мало кто успел унести ноги, многие потеряли почти все – наделав глупостей, не совладав со страхом. Уловить доминанту в рыночной какофонии было нетрудно, она сама била по ушам. Я качался в волнах чужих отчаяний и надежд – горьких отчаяний, пустых надежд. По всему выходило, что болезнь надолго – а моя, думал я, сколько ей отмерено? Сколько длятся недомогания – мира, космоса, хаоса?

Я стонал, стискивал зубы и – продавал, покупал, сопоставлял. Это было лучше, чем страдать впустую. Я даже пытался соперничать с Семмантом, но нет, у меня не было шансов. Он мчался вперед, как настоящий лидер, а я мучился в арьергарде, в его тени. Потом я оставил эти попытки – право же, они были смешны. В конце концов, в отличие от него, я не создан для скучных игр в одно и то же!

Время тянулось, ползло, как улитка. Я пил вино, думал и ждал. Вновь пил вино, вглядывался в экран до рези в глазах. Пил еще, делал ставки, выписывал числа в столбик…

Потом мой организм вдруг стал вести себя странно – будто в противовес невеселым мыслям. Я заметил, что то и дело испытываю жестокий зов плоти. Доходило до смешного – я боялся выйти на улицу. Воздух новой весны действовал как аромат Венеры. Солнце уже становилось жарким, модницы сбрасывали одежды. Оголяли ноги, укорачивали юбки. Дразнили меня собой, я представлял их вовсе без платья.

Искушение подстерегало за каждой дверью – в супермаркете, в аптеке, в отделении банка. Блондинки, брюнетки, юные и не очень – все они, казалось, знали, как я их хочу. Знали и намеренно смотрели в сторону, делали вид, что не замечают моих жадных глаз. Это возбуждало меня еще больше, как обещание, что должно сбыться.

То же и дома – разглядывая графики, я вдруг ловил себя совсем на других мыслях. Облако вожделения окутывало меня с головой – не в силах сдержаться, я искал в Сети порносайты, удовлетворял себя сам, как желторотый юнец. Так уже было, когда я создавал Семманта, но суть изменилась, и извратился смысл. Теперь свершение было ни при чем. И циновка Будды была не при чем, и даже Лидия – я мечтал не о ее теле. Напротив, желание уводило в сторону – возможно, это была месть. Будто назло той, что не хотела меня видеть, я рвался к обладанию десятками иных, прочих.

Пошли дожди, мой «недуг» стал еще острее. Всюду подстерегал запах мокрого асфальта. Он измучил меня, почти обессилил. Час за часом, забыв о делах, я сидел с открытыми окнами, тупо глядя на монитор, представляя разнузданнейшие картины.

Они мерещились мне везде, терпеть все это было нельзя. Поборовшись с собой для вида, я признал – ничто уже не стыдно – и обратился к единственному способу, что был доступен. В ветреный и дождливый апрельский день я сел в машину и поехал в мадридский пригород – по адресу, взятому из газеты. Там располагался дорогой бордель.

Глава 17

Услугами жриц порока я не пользовался уже много лет. Последний раз это случилось в Париже, вскоре после расставания с Натали. Тот опыт вышел никчемен – мне попалась наглая, ленивая полька. Ничего хорошего я не ждал и теперь, но зуд желания был слишком силен. Сморщившись и глубоко вздохнув, я нажал кнопку дверного звонка.

Это оказался красивый дом – с мягкой мебелью в холле и радушной хозяйкой. Даже картины на стенах выглядели недешево, пусть и поскромнее, чем у графини Де Вега. Я был представлен его обитательницам; они входили ко мне по одной; их прикосновения, запах духов сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Каждая несла в себе целый мир, куда я мог так легко проникнуть – пусть ненадолго и не совсем взаправду. Все они были милы, необыкновенны, прекрасны. Я растерялся, не зная, кого выбрать, и назвал хозяйке имя последней – Росио – лишь потому, что все еще слышал его отзвук.

Дождь хлестал в стекла, завывал ветер. Плотные шторы ограждали нас от суеты и тревог. В большой полутемной спальне мы прожили краткие два часа общей жизни.

Я был ласков с ней, и она удивилась ласке и потом требовала ласки – еще и еще. Меня же поразил ее темперамент и – искренность, полное отсутствие позы. Вдруг показалось: не так уж важно, Лидия, не Лидия, Росио, Андреа… Я гнал эту мысль, чувствуя ее неправоту. Я недоумевал, кто такая Андреа – так ли звали еще одну из девушек, что знакомилась со мной в холле?

Мысль уходила, но оставалась неподалеку. Я растворялся в плоти Росио, будто спасаясь от всех мыслей на свете. Ее лицо, ее улыбка напоминали мне Лидию. Я понял: передо мною неуловимое. Я гляжу в глаза призраку любви!

Она рассказала мне про свой родной город, про покинутый колледж и недолгий брак. После душа она вытерла меня полотенцем и крепко, чувственно поцеловала в губы. Так целуют своего мужчину, когда расстаются с ним надолго. Я понимал, да, увидимся мы не скоро. Наверное, никогда – я терялся в догадках, можно ли прийти к ней еще? Ведь общая жизнь прожита как будто, может ли еще быть другая? И признаюсь, я едва удержался, чтобы не рассказать ей про Семманта.

С того дня и на шесть недель я стал завсегдатаем мадридских casas. В некоторых помнили мое имя, искренне радовались моему приходу. Я объездил множество злачных мест – выбирая их по случаю, наугад. Это был мой собственный хаос – сладчайший хаос, хаос-искус! Он был послушен мне, я в нем царил. Был его повелителем, господином.

Мне больше не нужны были утешения – в полумрак спален, пропахших развратом, меня влекли не страдания и не похоть. Я искал то самое, неуловимое – вновь и вновь и вновь. Осирис, умершее солнце, обрел новый лик, я его помнил. Чувство, потерянное так внезапно, превратилось в фантом, дразнивший меня без устали.