Семёнов
Шрифт:
Однако машина полковника Ормана так далеко не доехала. "Оппель" стоял на опушке леса, мотор работал. Когда командир фашистского дорожного патруля в недоумении осторожно открыл дверцу машины, в лицо ему ударил взрыв.
Виктор прокладывал лыжню, следом за ним шел жилистый фельдшер Гриша Костюченко. Он тащил на плечах полковника Ормана.
Младший лейтенант Дубровский был слегка суеверен и потому то и дело плевал через левое плечо. Когда он оборачивался, чтобы плюнуть, встречался взглядом с полковником, и это придавало ему сил.
Пока все шло прекрасно. Машину они
– Давай, давай, - кричал Дубровский Грише, - у полковника небось уши мерзнут!
Грише это казалось шуткой, ему было жарко. А у полковника действительно мерзли уши, потому что в спешке партизаны потеряли его шапку.
– Нажимай, Дубровский!
– сзади кричал Костюченко.
Метель, притихшая было к утру, усилилась, и Витя надеялся, что она быстро заметет их лыжню.
Это была не первая удачная операция бывшего танкиста. И всякий раз он вспоминал тот страшный вечер, когда он стоял в чужом саду и мимо него по улицам советского города шли фашистские танки. Они шли с открытыми люками, а у Виктора не было ни гранаты, ни бутылки с зажигательной смесью, и желтая кобура его была пуста...
"Все тихо в лесу. Только изредка птичка захочет воспеть прелесть дней промелькнувших", - вспомнил Виктор стихи Эльвиры Семеновой. Он рассмеялся радостно и, обернувшись, крикнул Грише:
– Давай, давай!
Партизаны шли без остановки семь часов, и когда сделали привал, оказалось, что полковник Орман все-таки отморозил себе уши.
Виктор коротко доложил Карпу Андреевичу о выполнении задания, и тот, едва дослушав его, распорядился, чтобы на Большую землю передали: "Можете присылать самолет. "Язык" есть. Радируйте, встретим".
Дубровскому хотелось подробно рассказать командиру, как они почти наугад выбрали приличный особнячок, как проникли в заснеженный фруктовый сад, как осторожно выдавили стекло венецианского окна, выходящего на веранду, и в каком смешном трикотажном колпаке с кисточкой спал полковник. Однако Карп Андреевич решительно его остановил:
– Ладно, Виктор. Пока хватит. Потом как-нибудь, под другое настроение.
Виктор встал по стойке "смирно". Он не хотел скрывать обиду. Ведь он не хвастает, не просит награды, просто рассказывает, как все было.
– Слушаюсь!
– сказал он.
– Попытаюсь рассказать под другое настроение.
– И, повернувшись налево кругом, сделал два шага к двери.
– Не всем так везет, как тебе, - сказал Дьяченко.
– Вчера вернулась с задания вторая группа. Разгромили две эсэсовские машины с конвоем, потеряли трех человек. Думали, там важная шишка едет. Оказалось, эсэсовцы сопровождали мальца лет десяти. Еле живой. Пытали его, понимаешь? Пытали, - еще раз повторил Дьяченко.
Теперь Виктор понял, почему командир так невнимательно отнесся к его и вправду чуть хвастливому рассказу.
А Дьяченко добавил:
– Между прочим, взяли его у областного города, но на Колычском тракте. Есть основания думать,
– А он где, Карп Андреевич? Может быть, я его знаю?
– Стоит ли спешить, - возразил Дьяченко.
– Поди поспи, а вечером заглянешь к медикам.
– Есть!
– Виктор вышел из землянки командира и направился прямо к медикам. Он шел, думая, что Дьяченко удивился бы, узнав, что младший лейтенант и в самом деле пошел спать.
В землянке у медиков в отличие от остальных землянок было окно. Встроенное в слегка покатую крышу, оно походило на парниковую раму. Непосредственно под окном стоял операционный стол, а правее, на высоких полатях, лежал очень худенький мальчик. Он лежал раскинувшись, и под тонким байковым одеялом угадывался весь его скелет. Дубровский подошел поближе. Мальчик равнодушно поглядел на него и прикрыл глаза.
– Можно мне поговорить с ним?
– спросил Виктор врача.
– Попробуй...
– сказал тот.
– Только это бесполезно.
– Здравствуй, - сказал Дубровский.
– Здравствуйте...
– Как тебя зовут?
– спросил Дубровский, чувствуя, что где-то видел мальчика.
– Не знаю, - ответил мальчик.
– А фамилия?
– Не помню.
Виктор догадался, что мальчик до сих пор думает, что он у немцев.
– Ты понимаешь, где ты находишься?
– Понимаю.
– Где?
– невольно повысил голос Дубровский.
– В лесу, - сказал мальчик и отвернулся.
Виктор увидел его профиль - открытый лоб, прямой нос с горбинкой, высокую верхнюю губу. Этот профиль Витя знал очень хорошо. Это был профиль Эльвиры!
Витя вспомнил, что у Эльвиры был братишка и что он видел его в те полчаса. Правда, начисто вылетело из головы, как этого братишку звали.
Мальчик лежал к нему в профиль, и Дубровский все больше убеждался, что это не случайное сходство.
– Я сказал тебе - напрасный труд, - буркнул врач за спиной у Дубровского.
– Я не специалист по нервным болезням, но это напоминает амнезию, как она описана в учебниках. Можно предположить, что она травматического характера. Его били по голове. И можно думать, что самовнушенная.
– А что такое амнезия?
– обернулся Виктор к врачу.
– Паталогическая потеря памяти. Бывает - навсегда. Амнезия описана довольно подробно. Различают, например, полную амнезию, тотальную и частичную, или, как ее еще называют, частную. Частичная распространяется избирательно на события определенного характера или времени. К счастью для человечества, мало кому удается избавиться от прошлого таким именно образом.
– Врач старался придать своим словам характер сухой академической справки, но голос его срывался, в горле пересохло. Он лучше других видел следы пыток на теле мальчика, лучше других знал, что это значит. Он продолжал: - В данном случае, если хочешь знать, причину амнезии установить особенно трудно. Она могла наступить сразу после травмы черепа. Потом мальчик сам гасил в себе любые проблески памяти. Сознательно он это делал или подсознательно - тут невозможно найти грань. Ведь он был в гестапо, и его пытали...