Семёнов
Шрифт:
– Господин комендант, - в кабинет вошел Вилли, - разрешите доложить? Ваше предположение оказалось правильным. Старик по фамилии Чинилкин разыскивает мальчика по фамилии Семенов, который ночью отправился в карьер, чтобы повидать свою мать. Старик утверждает, что пришел сюда, чтобы просить заместителя начальника полиции Козлова отпустить мальчишку на свободу.
– Значит, старик еще ничего не знает?
– Так точно.
– А Козлова он откуда знает?
– Говорит, что жили в одном дворе и что Козлов тоже знает этого мальчика и будто бы любит его.
– Любил, -
– Козлов больше никого любить не может. Даже свою жену.
Комендант посидел молча, подумал и распорядился:
– Старика не выпускать, готовить к очной ставке. На квартире у старика и во всем дворе провести тщательный обыск. Возьмите собаку.
Обыск в райтоповском дворе дал блестящие результаты. Собака, которой дали понюхать вещи Семенова, повела эсэсовцев к дровяному сараю. Под полом, в узком кирпичном погребе, были обнаружены сочинения Маркса, Ленина и Пушкина, большое количество тонких брошюр, неисправный радиоприемник в буковом ящике, а на нем аккуратно нарезанные листы тетрадной бумаги, карандаши и копирка. На одном из листов копирки читался текст: "Смерть фашистам... здравствует 7 Ноября!"
Этой улики Ролофу было вполне достаточно, чтобы утвердиться в своей догадке: мальчишка не случайно оказался в бараке, он выполнял задание разветвленной организации. Но обыск в самой квартире дал еще одну не менее вескую улику. Там была изъята книга "Принц и нищий", сочиненная Марком Твеном, с надписью на титульном листе: "Т. Семенову, которому я абсолютно доверяю!" И четкая подпись: "Л. С. Щербаков".
Комендант Ролоф легко установил, что это тот самый Щербаков, который убил коменданта Келлера на стадионе. Было установлено также, что за время оккупации мальчик несколько раз приходил к бывшему завхозу школы.
При всей своей подозрительности Ролоф понимал, что дед Серафим вовсе ничего не знал о тайной деятельности мальчишки и о его связях. Дед был допрошен тщательно, всесторонне, и только после этого Ролоф устроил очную ставку.
Неискушенный в полицейских порядках, дед как только увидел Семенова, так заговорил сам:
– Господи! Родименький, что это соделали с тобой, стреляли, что ли? Говорил тебе - не суйся к ним, не лезь... И лицо все черное...
Семенов сидел на облезлом венском стуле, прямой и безмолвный. На деда он не смотрел.
– Не молчи, Семенов, не молчи! Они ведь мучить будут...
– Значит, вы знаете этого человека?
– прервал деда комендант и указал на Семенова.
– Знаю, - охотно подтвердил дед.
– С первых мокрых пеленок... Да ты не молчи, милый. Все уж теперь. Они все вызнают...
Ролоф опять прервал старика, он обратился к Семенову:
– А ты знаешь этого человека?
– Нет, - сказал Семенов.
– Не знаю.
Комендант засмеялся злорадно. Это глупое упорство он наверняка теперь сумеет сломить.
– Назовите себя, - приказал он старику.
– Чинилкин Серафим Павлович, - послушно отозвался дед и опять стал умолять Семенова не противиться силе и рассказать все. Дед плакал. Слезы текли по дряблым небритым щекам, плечи вздрагивали, как у ребенка. Он понимал, что фашисты замучают мальчика, и никакие
Дед подписал протокол, и Ролоф приказал отпустить его.
– Иди, старик, иди.
– Комендант похлопал его по слабому плечу.
– Ты святой человек! У тебя хорошее русское имя - Серафим! Серафим - по-русски значит ангел?
– Бога нет, - назло немцу твердо сказал дед, хотя сам он в этом сомневался.
На другой день была очная ставка с Антониной Козловой. Как Ролоф и ожидал, та прежде всего хотела добиться денежной компенсации за геройски погибшего мужа. Единственное, что пообещал комендант, это перевести вдову на работу в привокзальное кабаре, где обеспечение было много лучше, чем в обычной столовой. Потом ввели Семенова, и Ролоф спросил Антонину:
– Вы можете подтвердить, что это действительно Семенов Анатолий и что он жил с вами в одном дворе?
Антонина с готовностью подтвердила.
– Вы не ошибаетесь?
– спросил Ролоф.
– Конечно, нет. Вся семья у них такая бандитская. Сестру вы, слава богу, повесили, а мать с доктором Катасоновым работала.
Ролоф подошел к Семенову.
– Признавайся!
– сказал он.
Семенов молчал.
– Ты Семенов?
Мальчик молчал.
– Как твоя фамилия, я тебя спрашиваю?
– Не помню...
– сказал Семенов.
– Ты зря упорствуешь, - сказал Ролоф, - совершенно зря. Где твоя сестра?
– Не знаю.
– Как ее зовут?
– Не помню.
При Антонине Козловой комендант Ролоф впервые ударил мальчика сам. Упорство бесило его прежде всего потому, что казалось совершенно бессмысленным. И еще бесило коменданта то, что у него не было самого сильного оружия для борьбы с упорством. Буквально за нескольно дней до случившегося он сам отправил Наталью Сергеевну Семенову из местного гестапо в областной город. Там готовили показательный суд над саботажниками, и Семенову затребовали для этого. Очная ставка с матерью могла, по мнению коменданта, дать много. Было два верных способа воздействовать на преступников. Первый - избивать мать в присутствии ребенка, и тогда ребенок во всем сознается. Второй - избивать ребенка в присутствии матери, тогда та расскажет все, что знает. Увы, матери под рукой не было.
Мальчика пытали разными способами, но допросы были похожи один на другой.
– Как фамилия?
– Не знаю.
– Твоя фамилия Семенов?
– Не знаю.
– А может быть, ты - Иванов?
– Может быть.
– А может быть, ты - Ролоф?
– Да, Ролоф.
Комендант получал нагоняи от начальства и по ночам просыпался от обиды. Он не узнал ничего о связях с партизанами, не услышал новых имен. Мальчик отрицал все, даже само собой разумеющееся. Между тем Берлин требовал решительных и радикальных мер в борьбе с партизанским движением. Еще в октябре 1941 года главное командование сухопутных сил германской армии выпустило "Основные положения по борьбе с партизанами". Берлин указывал, что партизаны срывают снабжение фронта, дезорганизуют тылы, нарушают коммуникации. Берлин давал указания, а Ролоф не умел их выполнять.