Шрифт:
Камил Акмалевич ИКРАМОВ
СЕМЁНОВ
Две приключенческие повести "Скворечник, в котором не жили
скворцы" и "Семенов" рассказывают о тяжелых годах Великой
Отечественной войны, о том, как юные патриоты помогали своим дедам и
отцам защищать Родину от фашистов.
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Тонкий, звонкий, прозрачный
Райтоп
Нашествие
Погребальная контора "Милости просим"
Новый порядок
Подозрения
Метаморфозы, или превращения
Заложники
Врачебная этика
"Эх, юшечка
В ночь на седьмое
"Не помню..."
Эпилог
ТОНКИЙ, ЗВОНКИЙ, ПРОЗРАЧНЫЙ
Его заметили сразу. На нем были крепкие кожаные ботинки, толстые суконные брюки, черная гимнастерка, широкий ремень с белой бляхой и буквами "РУ", фуражка с лакированным козырьком.
– Как с выставки, - сказал кто-то.
А кто-то еще догадался:
– Так, наверно, и сняли с выставки.
Вскоре мы смогли убедиться в верности такого предположения. В нашем красном уголке были витрины с изделиями лучших учащихся из довоенных выпусков: шестерни и шестеренки, валы и валики, штангенциркули, микрометры - продукция фрезеровщиков, токарей и слесарей-инструментальщиков. Там же, на самом видном месте, под стеклом, распяленная на гвоздях, висела законная форма РУ. Такую форму ученикам ремесленных училищ выдавали до войны.
Так вот теперь эта витрина была пуста.
Мы все ходили в чем попало, а со склада нам выдавали только бывшие в употреблении спецовки, телогрейки и ватные брюки. Новичку мы не завидовали, хотя заинтересовались им. Высказывались предположения, что он родственник кого-то из работников училища. Дело в том, что по возрасту да и по росту ему еще рано было к нам. Видимо, сделали исключение. И форму с витрины сняли из-за этого, да еще потому, конечно, что она была очень маленького размера и вряд ли подошла бы кому-нибудь другому.
Выглядел новенький плохо. Худой, бледный и какой-то настороженный. Сам он ни с кем не заговаривал, на вопросы отвечал односложно.
Про таких говорят: тонкий, звонкий, прозрачный, шейка лапшевная, а ножки макаронные.
Фамилия у него была самая обычная, не запоминающаяся - Семенов. По фамилии его вначале никто не звал.
– Эй, ты, с выставки, принеси концы!
Или:
– Звонкий, сбегай за эмульсией!
Он каждого из нас слушался.
Его почти не обижали, вернее, он никогда не обижался. Однажды помощник мастера Вано Григорян перепутал его простую фамилию:
– Эй, Степанов! Сбегай в кузнечный, узнай насчет поковок.
Новенький как ни в чем не бывало перестал подметать и побежал в кузнечный цех. Дотошный Вано потом заметил свою ошибку и спросил:
– Зачем же ты меня не поправил? Ты ведь Семенов, а не Степанов.
– Вы не беспокойтесь, пожалуйста, - ответил новенький.
– Семенов, Степанов, Иванов, Сидоров, Николаев - какая разница! Я ведь своей настоящей фамилии все равно не знаю. Не помню.
– Это как же так?
– удивился Григорян.
– Беспризорник, что ли?
– В прошлом году я, наверное, помнил свою фамилию, а в этом не помню.
"Как это может быть? В
– Но ведь зовут тебя Алексей?
Новенький, запинаясь, сказал:
– Наверно. Так записано в документах.
Потом кто-то придумал игру. Зла в ней было, пожалуй, не очень много, зато ума еще меньше. Семенова стали окликать разными фамилиями и разными именами. Он откликался на любое имя и на любую фамилию, всегда как-то безошибочно угадывая, что обращаются именно к нему.
В нашем училище, находившемся на территории знаменитого московского завода, учили тогда только первые два месяца, потом сразу ставили к верстаку или к станку. Надо было давать продукцию фронту.
Мы были токари. В сыром полуподвале в шесть рядов стояли допотопные токарные станки. Под низким потолком, громыхая в разбитых подшипниках, крутились валы трансмиссий, шлепали по шкивам приводные ремни, сшитые в десяти местах. Мы точили донышки для реактивных снарядов, для гвардейских минометов, устрашающих врага "катюш". Официально никто нам этого не говорил, это был секрет, который знали все.
Поковки возили из соседнего кузнечного цеха. Мы проходили их резцами по два шаблона поверху и подрезали, оставляя в центре небольшой штырек. На последующих операциях этот штырек срезали совсем.
Семенова определили к нам в группу, но станок не доверили, а был он вначале на подхвате - подметал, смазывал, шорнику помогал.
Однажды мы пошли с ним вдвоем за поковками. В кузнечном было сумрачно. Казалось, что освещают его только раскаленные добела болванки, из которых здесь ковали заготовки для наших "донышек". Длинными щипцами кузнец выхватывает болванку из нагревательной печи и кидает ее под огромный паровой молот; пять - семь ударов - и дело сделано: заготовка летит в сторону, на землю, остывать. Остывали они удивительно быстро.
Ни огнедышащая нагревательная печь, ни горячие паропроводы, ни раскаленные болванки не могли согреть этот цех, похожий на ангар. Дуло там со всех сторон: из-под ворот, из разбитых окон, из вентиляционных устройств, которые были явно лишними. Несмотря на холод и сквозняки, мы любили ходить сюда. Было интересно смотреть на раскаленный металл, на слитную работу кузнеца и молота; любили мы, надев асбестовые рукавицы, кидать в вагонетку тяжелые и еще горячие заготовки. Кроме того, кузнечный цех был едва ли не единственным местом в Москве, где мы среди зимы могли напиться газированной воды. В любом количестве и бесплатно!
В кузнечном бесплатная газировка без сиропа полагалась по правилам охраны труда и техники безопасности. Впрочем, сами кузнецы ее не пили. Газировку хорошо пить на сытый желудок после жирного обеда, а у голодного человека она вызывает вовсе лишний аппетит, который мешает работать. Так рассуждали взрослые, и газированную воду, предназначенную кузнецам, пили мы, ученики ремесленного училища.
Нагрузив вагонетку, мы с Семеновым вспотели. Я снял рукавицы и сказал:
– Тяпнем по стаканчику?