Семь смертей Лешего
Шрифт:
…И замелькали перед глазами бесконечные просторы необъятной Родины, в непрестанной череде вокзалов, перронов и мельтешении лиц. Вагон пассажирского поезда получила в распоряжение пограничная команда. Но этого оказалось ничтожно мало для того, чтобы разместить всех хотя бы с минимумом удобств. Людей оказалось вдвое больше, чем лежачих мест. Сидячих хватило всем, слава богу, что к ним не подселили еще каких-нибудь горемык, также спешащих отдать Родине двухгодичный, а то и трехгодичный срок.
Сидеть на одном месте и пялиться до рези в глазах на мелькающие за окном пейзажи надоедало. Даже самые выносливые не могли
Вагон был последним, и болтался бесполезной погремушкой в хвосте состава, готовый в любой момент отделиться от временного пристанища. С одной стороны вагона, ограниченной тамбуром, лежала бескрайняя ширь родных просторов, ежеминутно убегающая вдаль на целый километр, а то и более. Земля мелькала перед глазами с сумасшедшей быстротой, как бы говоря отчаянной голове, что рискнула бы ступить на нее, как она быстротечна и ненадежна. Но, глядя на стремительно убегающую из-под ног землю, вряд ли бы у кого возникло желание прыгнуть с поезда в бесконечно убегающую даль. Вот если только во время остановки, когда состав на несколько минут затихал, скрежеща тормозами на очередной станции, чтобы выпустить из чрева очередную группу пассажиров, а затем принять в гостеприимно распахнутое дверями нутро, новую партию людей, стремящихся в неведомую даль, по одним им ведомым делам.
Иногда состав останавливался на крохотных полустанках, где не было иного жилья, кроме крохотного домишки путевого обходчика, или стрелочника, ведущего уединенный образ жизни. На полустанках из поезда никто не выходил и не садился в него. Поезд просто стоял и ждал. Иногда ожидание длилось всего несколько минут иногда растягивалось на несколько часов. Но и многочасовому ожиданию приходил конец и промчавшихся мимо товарняк, прогудев басовито, давал знать о том, что проход открыт и пассажирский может продолжать движение.
Заскрипев, состав трогался с места и уже спустя минуту, набрав привычный темп, монотонно стучал по рельсам.
Мыслей о побеге ни у кого не возникало. Времена были не те. Каждый в душе гордился, что его призвали на службу, тем более ни в советскую армию, в так называемые «шурупы», а в элитные, пограничные войска КГБ СССР, служить в которых было заветной мечтой любого парня. Мечта близка к воплощению. С каждым километром, оставшимся позади, они приближались к заветному часу, когда на плечи упадут зеленые погоны, а голову украсит зеленая же фуражка. В душе они опасались только одного, как бы все в последний момент не переигралось. И забравший команду пограничный представитель не поделился бы частью ребят с каким-нибудь охотником до солдатских душ, что неминуемо привело бы к крушению заветной мечты.
Но километры продолжали убегать вдаль, а ничего не менялось. Иногда поезд останавливался на какой-нибудь станции, испещренной десятками путей, пересекающих ее во всех направлениях. Подкативший маневренный паровоз, отцеплял вагон от состава и куда-то тащил, бесконечно петляя по переплетению железнодорожных путей. И казалось,
А затем вновь следовало ожидание, которое заканчивалось всегда одинаково. Состав медленно трогался с места, и словно крадучись покидал приютившую его на время, железнодорожную станцию, чтобы, миновав ее, вновь начать стремительный бег за горизонт. Парни продолжали сидеть и таращиться за окно, или валяться на полке, кому как повезло. Или совершать прогулки до тамбура, чтобы, покурив, и понаблюдав на простирающиеся за окном пейзажи, вернуться на место.
Если какой-нибудь отчаянной голове и пришла бы мысль покинуть пределы отведенного им для жизни на ближайшие трое суток вагона, вряд ли бы что из этого вышло. Покинуть вагон было невозможно, даже ночью, даже на безлюдном полустанке. Причиной этому были парни в зеленых фуражках и с оружием в руках, зорко следящие и ночью, и днем, за тем, чтобы никто из дурости своей, не покинул прицепного вагона.
Поезд мчался вперед, по мере уменьшения количества банок с пайком в рюкзаках будущих солдат, приближая их к окончанию пути длинною в тысячи километров.
Привычные, милые сердцу леса, остались далеко позади. Перед глазами раскинулась центральная часть России, с многочисленными городами, возделанными полями, множеством рек и речушек, озер и водоемов, кишащих рыбой и пернатой братией, обитающей в густых прибрежных зарослях. Проходящий вблизи речных лент поезд, вздымал бесчисленные сонмы пернатых, застилавших солнце, заставляющих Лешкино сердце сжиматься в сладостном томлении.
Ему, с детства привыкшему бродить по лесу с ружьем, в надежде добыть обитающего в лесу, на земле, или в небе, зверя или птицу, невыносимо было видеть многообразие непуганой дичины. Глядя на проплывающие мимо бесчисленные реки и озера, Лешка мысленно пообещал себе, когда-нибудь вернуться сюда. Он обязательно посетит эти места позже, когда отдаст родине, армейский долг. Он покажет этой пернатой, непуганой живности, кто есть царь природы и повелитель животного мира. И никакие запреты и угрозы наказания, не остановят его в заветном желании пальнуть из обоих стволов мелкой дробью в затмившее солнце, курлыкающее крылатое сообщество.
…Вскоре центральная полоса России осталась позади. Под колеса поезда легла южная часть, необъятной советской империи. Потянулись за окном унылые пейзажи сухих, выжженных солнцем степей, лишенных даже намека на какую-либо растительность. За исключением серо-бурой травы, да одиноких колючих кустарников, столь корявых и неказистых, что ими невозможно было прельстить ни одно живое существо. По обе стороны состава простирались унылые, выжженные солнцем степи. Настолько мертвящие, что трудно было поверить в то, что в этом безжизненном пекле, может быть какое-то подобие жизни. В саму возможность существования жизни здесь, в прокаленных солнцем местах, верилось с трудом.