Семь смертей Лешего
Шрифт:
И все-таки жизнь существовала и там. Конечно, жизнь эта не шла ни в какое сравнение с жизненным многообразием в центральной части России, с ее молчаливой суровостью в лесных краях, откуда прибыл Лешка. Но она существовала и была по-своему разнообразна и многочисленна.
Иногда они останавливались на каких-то заброшенных полустанках, где-то в глубине прокаленной пустыни, изнемогая от палящего зноя, от которого нет спасения, ожидая начала движения, сдвигающего с места плотные слои раскаленного воздуха, создающего ветерок, пусть и яростно-жгучий, но это все же лучше, чем застывшее в неподвижности знойное марево.
Прильнув к окну в полудремотном от невыносимой жары состоянии, уставившись застывшим взглядом в точку, лежащую за несколько метров
Он также наполнен жизнью, и в нем кипят нешуточные страсти. Пробежит по раскаленному песку шустрая ящерка, преследуя добычу, большого рыжего паука. Серой тенью мелькнет мимо стремительная молния песчаной змеи. Прошмыгнет мимо неведомый зверек, смешно прыгая на двух длинных задних лапах, смешно сложив на груди короткие передние. И вновь все надолго затихает, и сонное марево обволакивает сознание, погружая в сон.
Лешке повезло. Он оказался шустрее многих будущих сослуживцев. Не стал любоваться красотами, раскинувшегося за окном лесного края. Проигнорировал и прелести центральной части России, что приводили в восторг его товарищей. На подобное любование вполне хватало времени, что он затрачивал на прогулку в туалет, и обратно. А затем он забирался на предусмотрительно занятую в начале пути третью полку, где, подложив под голову рюкзак с вещами и остатками продуктов, погружался в сон, или в мечтательные грезы. Лешке понравилось спать в поезде, когда колеса размеренно стучат по рельсам, унося человека в неведомую даль. Приятно и необычно осознавать, что, уснув, проснешься, утром за многие сотни миль от того места, где глаза напоследок захватили кусочек опустившейся на мир темноты. И мечталось на третьей полке плавно и легко, по сравнению с бедолагами, что купившись прелестями раскинувшегося за окном мира, заняли нижние полки.
Так и ехали они всю дорогу сидя, по три-четыре человека на одной полке и не было никакой возможности даже на время сна изменить болезненное вертикальное положение, на горизонтальное. И с каждым оставшимся позади километром, задницы все сильнее разламывались от нестерпимой боли, и все чаще они покидали седалища для того, чтобы размяться. Отправляясь гулять по вагону, с завистью поглядывали на счастливых обладателей вторых и третьих полок. У них не было подобной проблемы. Помимо боков, которых два, в отличие от одной-единственной задницы, существовали еще живот и спина, отдыхать на которых было не менее удобно. И поэтому у обладателей верхних полок не было ни малейшего желания, поменяться местами с бедолагами, оказавшимися внизу из-за глупости и чрезмерной любознательности.
Теперь они жестоко расплачивались за излишнее любопытство. И хотя всем, оказавшимся в поезде в это время, было нелегко, но хуже всего приходилось несчастным обладателям нижних полок. Днем, за стуком колес и беспрестанным брожением по вагону будущих солдат, это было не сильно заметно. Но ночью, когда вокруг воцарялась тишина, и прекращалось всякое движение, поднимались к небесам мысленные мольбы несчастных парней о скорейшем окончании мучительного путешествия.
Что касается Лешки, то он был не против продолжения поездки и был готов, провести на своей полке еще несколько дней, благо оставшиеся в рюкзаке консервы, позволяли это. Из-за изматывающей жары, есть совершенно не хотелось, а только пить. Выпитая вода, минуту спустя испарялась из организма, выходя наружу вместе с потом, и человеку снова мучительно хотелось пить. Многодневная жажда была, пожалуй, единственным отрицательным моментом, отравлявшим его, в общем-то, неплохое путешествие.
По прошествии нескольких дней ночные моления страдальцев достигли таки небес, и их мучениям был положен конец. Рано утром состав остановился на железнодорожной станции большого и красивого азиатского города. По отрывкам речей звучащих снаружи, по еще более закопченным и худым, скуластым и узкоглазым лицам, снующим за окном во всех направлениях,
Фрунзе. Большой азиатский город, столица Киргизской ССР, о чем они, вчерашние школьники, были прекрасно осведомлены. Поезд, дернувшись в последний раз суставчатым вагонным телом, замер на перроне, а из его чрева повалил на привокзальную площадь разнообразный люд груженый баулами. Площадь зашумела, пришла в движение. Все куда-то спешили, суетились, сталкивались друг с другом в непрестанном движении, которое со стороны казалось хаотичным и лишенным смысла. Но все же в движении был определенный смысл, о чем свидетельствовала опустевшая спустя несколько минут площадь, вновь погрузившаяся в сонное оцепенение, готовая в любой момент взорваться шумом и гамом.
Очередной город, множество которых повстречалось на их пути. Они не удостаивали его особым вниманием, ожидая, когда подползет шустрый маневренный паровоз, и потащит прицепной вагон по лабиринту стальных путей, на встречу с новым составом, с которым они продолжат дальнейший путь. Но время шло, а паровоза не было. Более того, самыми глазастыми было передано по цепочке сообщение о том, что сопровождающий офицер-пограничник, покинул купе проводников, где безвылазно обитал последние три дня. И направился прямиком к зданию вокзала. Такого за ним ранее не наблюдалось и это могло свидетельствовать только о том, что либо путешествие закончилось, либо близко к завершению.
Спустя полчаса, офицер в сопровождении человека в штатском, вышел из здания вокзала, и направились к прицепному вагону, одиноко торчавшему на опустевшей привокзальной площади. Штатский остался на перроне, таращась на одинокий, и оттого такой нелепый вагон. Хлопнула тамбурная дверь, послышался короткий доклад солдата, охранявшего выход на улицу, после чего дверь, ведущая в вагон из тамбура, распахнулась и в дверном проеме нарисовалась довольно улыбающаяся физиономия офицера.
А затем последовала команда на выход с вещами и построение на перроне, команда, которую многие уже не чаяли услышать в ближайшем будущем. И хотя она ясно давала понять, что многодневное ничегонеделание подошло к концу, и вскоре их ожидают суровые армейские будни, они рады были ее услышать. Настолько они устали за трое суток отлеживать бока и отсиживать многострадальные задницы.
С любопытством поглядывая по сторонам, они вслед за провожатым, отправились куда-то внутрь железнодорожного вокзала. Идти пришлось не долго, и вскоре они грузились в старенький автобус, который и должен доставить их в конечную точку назначения, где на ближайшие пару лет им обеспечена совсем иная жизнь, воспоминания о которой, останутся в памяти на всю оставшуюся жизнь.
Парни с интересом прильнули к окнам, разглядывая проплывающие за окном пейзажи. Даже несчастные сидельцы, с задницами разламывающимися от невыносимой боли, на время позабыли о страданиях, увлекшись красотами раскинувшимися за окном. Чем дальше они уезжали от столичного города, с его многолюдьем и многоголосьем, тем картины открывающиеся взору становились все привлекательнее.
Любоваться действительно было чем. Ведь автобус проезжал не абы где, не по глухим киргизским деревушкам, где и разглядывать ничего с их серостью и убогостью. Автобус вез их словно на экскурсию, через гордость и красу Киргизской ССР, центр отдыха и туризма. Озеро Иссык-Куль, растянувшееся в гигантской долине меж горных хребтов на сотни километров. Жемчужина Киргизии, всесоюзная здравница. Блистающую гладь вод, по берегам сплошь облепляли бесчисленные дачи и корпуса санаториев, пансионатов и домов отдыха, куда приезжали приятно провести отпуск, люди со всех уголков необъятной советской страны. Здесь отдыхалось неплохо, учитывая мягкий климат, щедрое на ласку солнце, близость манящих объятий исполинского водоема. Глядя на озеро, теряющееся где-то в необозримой дали, на белеющие на другом берегу горные кручи в голове вырисовывались самые фантастические картины.