Семь песков Хорезма

Рыбин Валентин Федорович

— Помни,-Мухаммед-Нияз, если не зарежешь его ты, то снимет с тебя голову он.

Мухаммед-Нияз, подавляя волнение, спрятал нож в широком рукаве халата. Кара-кель встал слева от него, чтобы заслонить правую, согнутую в пальцах руку претендента на престол от всевидящих глаз нукеров. Они направились в тронную залу.

В ханских чертогах, несмотря на ясный солнечный день, царил полумрак. Черный занавес у входа, пестрые ковры на полу и стенах усиливали ощущение, что к ханскому трону никогда не пробивается свет. Мрак вызывал страх, тревогу, благоговение к хивинскому владыке На этот раз он вызвал у туркмен чувство надежды и радости. Войдя в валу и остановившись у входа напротив трона, слева и справа от которого стояли ря-дами придворные, Кара-кель едва заметно дотронулся до руки Атамурада, другой коснулся руки инака: «Готов ли ты? Смотри, не упусти момент!» — говорил его взгляд. Кутлуг-Мурад-хан появился с тыльной стороны престола. Бросив

беглый взгляд на сановников, он уставился на нестройную толпу туркмен, и рот его растянулся в зловещей улыбке.

— Брат мой, дорогой Мухаммед-Нияз, как я рад нашей встрече! Подойди, дай мне обнять тебя!..

Инак нетвердыми шагами направился к хану, тот встал и с распростертыми объятиями приветствовал его. Кутлуг-Мурад, обнимая брата, не успел сомкнуть руки, как тот всадил хану нож в спину по самую рукоятку и оттолкнул от себя. Хан рухнул на ковер, а инак метнулся к туркменам. В следующую секунду раздался голос Якуб-мехтера:

— Хан убит! Измена! Эй, слуги, хватайте нечестивцев?

Придворная знать, парализованная случившимся, затопталась на месте, туркмены же, давно готовые к схватке, как барсы, бросились на сановников, пуская а ход ножи. Душераздирающие крики, стоны и мольба о пощаде заполнили тронную залу. Почти всех приближенных хана в несколько минут уничтожили. Бежать удалось .лишь немногим, ушел от ножа и сам визирь. В то мгновение, когда туркмены, выхватив ножи, кинулись на придворных, Якуб-мехтер метнулся к потайной двери и словно растворился в гладкой, покрытой изразцами, стене. Несколько ножей полетело ему вслед, но они не достигли цели.

Визирь, следуя потайным ходом, выбрался на стену ичанкале и прокричал:

— Эй, люди! Кутлуг-Мурад-хан зарезав иомудами! Убивайте иомудов! Убивайте всех! Измена!

VIII

Когда иомуды выскочили в оружейный двор, чтобы сесть на коней, открыть ворота цитадели и публично на мейдане провозгласить имя нового хана, здесь уже шла резня между джигитами и нукерами хана.

Завязалась жесточайшая схватка и на самом мейдане между туркменскими всадниками и хивинскими сарбазами. Повалились трупы и покатились головы под копыта коней, кровь полилась ручьями. Многотысячные толпы горожан, охваченные ужасом, бросились прочь от дворца, опрокинув ряды джигитов и своих сарбазов. Невообразимая паника охватила внутренний город, а затем перекинулась и на внешний, где в узких улочках в у всех ворот стояли всадники. Человеческий рев от слившихся воплей охватил Хиву. Обращенные в бегство хивинцы поначалу не могли противостоять хорошо организованному войску иомудов и несли огромные потери. Сабли джигитов, словно молнии, сверкали над головами бегущих сарбазов. Но ожесточенные сечей иомуды крушили всех, кто попадался под руку. Через час-другой мейдан у ичанкале, все прилегающие ко дворцу улицы, арыки и даже крыши низких домов были завалены трупами. Хивинцы, одолев панический страх и поняв, что отступление ведет к неизбежной гибели, мало-помалу стали защищаться: сначала группами, а затем целыми кварталами нападали на стесненных в кривых улочках иомудских всадников. Воины, старики, женщины, дети, вооруженные чем попало, — ножами, лопатами, топорами, баграми, веслами — с крыш, с дувалов, из-за углов набрасывались с диким ожесточением на сынов пустыни, сбивали с лошадей, сами падали под их ноги, и к концу дня потеснили иомудов, загнав в тупики улиц.

Перевес явно обозначился, когда на помощь Хиве примчались более двух тысяч сарбазов из Хазараспа и подтянулись войска к северным и восточным воротам из Нового Ургенча, Кята, Гурлена и других селений. Не скольким иомудским сотням удалось вырваться из города, и они продолжали биться с численно превосходящим противником в окрестностях Хивы. Большая же часть застряла на узких улочках хивинских кварталов — Кафтерхане, Метерабад, Еникале, Бала-Хавус, Рафенек, Багче, Нуруллабай. К ночи все ворота Хивы удалось закрыть. Постепенно уличные бои начали утихать. Ворота во всех -дворах закрылись наглухо, и город в наступившей после грандиозной сечи тишине заполнился воплями, стонами, криками раненых, ржанием гибнущих коней.

Туркменским сердарам, когда они выскочили в оружейный двор, удалось сесть на коней и выехать на мейдан, но здесь они застряли в тесных рядах схватившихся насмерть людей. Атамурад, размахивая саблей, пробивая себе путь, уже в первые минуты потерял из виду Кара-келя и других соратников. Какое-то время тельпе ки их мелькали над головами бегущих, потом исчезли, Жуть охватила Атамурада. «Это конец!» — вспыхнуло з мозгу, и он, спасая себя, рубил других и отбивался сам, чтобы любой ценой остаться в живых. Он не помнил, долго ли держался на коне, но в сумерках очнулся в арыке. Лежал он на трупах, а рядом с его ногами, которые высовывались из канавы, топтались десятки чужих ног. Это были ноги живых, а он уже считал себя мертвым, потому что не мог шевельнуться.

Память к нему возвращалась медленно и словно с сомнением спрашивала: «Да нужна ли тебе, сердар, эта паршивая жизнь?» Однако что-то в нем более властное, чем ум, вероятно, несмирившийся дух требовал: «Жить... Хочу жить!». Атамурад долго боролся с двояким желанием: жить и умереть, пока не пришел в себя. Опомнившись, он собрал силы и кое-как поднялся, и только тут, коснувшись рукой лица, понял, что ранен. Кровь, видимо, шла из головы, но, судя по тому, что лицо и глаза были закрыты сплошной коркой спекшейся крови, Атамурад понял: течение ее остановилось. Он огляделся, пытаясь понять, где находится. Хиву он знал как свои пять пальцев. За годы учебы в медресе изучил ее кварталы и улицы, бывал во многих дворах. И сейчас без труда определил, что лежит в арыке напротив мыльного базара — Шембазари, и что бой в этом квартале еще продолжается. Атамурад подумал: «Если сейчас встану, хивинцы сразу же добьют. Лучше всего, не подавать никаких признаков жизни. Скоро стемнеет и тогда будет видно, что делать?» Он стал присматриваться к лежащим под ним и рядом трупам и увидел хивинца в чалме: несомненно, это был служитель мечети или какой-то дервиш, по воле рока оказавшийся в кровавой битве и принявший нелепую смерть. Атамурад некоторое время смотрел на него, думая, а может, это какой-нибудь ахун или мударис из знакомых, но лицо святого ревнителя ислама было чужим. Атамурад потянулся рукой к его чалме и стащил с головы. «Я обряжусь в чалму, и ни один хивинец не скажет, что я — туркмен!» — пронзила его спасительная догадка. Надев чалму, он немного успокоился и стал терпеливо ждать случая, чтобы выбраться.

Лишь заполночь Атамурад выполз из арыка и, пошатываясь, побрел в сторону квартала Кефтерхана, к дому Сергея. По пути он беспрестанно спотыкался о трупы людей, падал, вновь вставал и шел, взглядываясь в темноту. Наконец, он отыскал знакомый глубокий ход в глинобитных стенах и ворота. Постучав каблуком сапога по деревянному створу ворот, услышал лай собаки и принялся стучать чаще и сильнее, пока ему не открыли боковую дверь.

— Это я, — хриплым голосом выговорил он. — Спрячьте меня.

Его схватили под руки и быстро повели по двору сначала к старому дому, где он раньше квартировал, но тут же передумали и ввели в баню.

— На полку полезай, на полку! — тараторила Меланья. — На полке-то сухо, давно никто пара не разводил. Помоги ему влезть, Кузьма! Эка ты, дылда старая! — ругнула она мужа. — Совсем, однако, оплошал, трясешься от страха. Пособи, говорю, сердару забраться на полку!

— Сергей-ага где? Почему его нет? — спросил Ата мурад.

— Эх, милок, — затараторила Меланья. — Сергея с его сынком Азисом мы и ждали. Думали, это они возвернулись, а оказалось, ты. Нет нашего хозяина уже третий день. Как уехал с сынком на Чарбаг, так и не объявлялся больше. Юлдуз-то все глаза просмотрела, ожидаючи его, все слезы выплакала... И сейчас, когда ты постучался, кинулась она первой к воротам, да осеклась... Ты-то, родимый, не слыхал чего-либо о Сергее?!

— Если бы слыхал — не спрашивал, — сердито отозвался Атамурад. — Дай мне, Малашка, воды, у меня в горле пересохло.

Служанка бросилась в предбанник, зачерпнула из жбана воды и подала Атамураду. Приподнявшись на локоть, он жадно напился, остатки воды вылил на голову.

— Лежи смирно, мы тебя на замок закроем! — заспешила Меланья, услышав лай собак. — Надыть уходить, а то, неровен час, с обыском нагрянут, тогда всем нам смерть — за укрывательство. Джарчи уже проезжал перед двором, кричал во всю глотку: ежели кто укроет какого-либо иомуда — тому смерть...

Утром чуть свет Меланья принесла Атамураду постель и заваренный чайник с пиалой. Подошла к полке, положила на скамью кошму с подушкой, стала будить гостя и услышала бессвязную речь. Догадалась! «Бон ты мой, кажись, в беспамятстве бредит!» Притронулась ладонью к лицу — жар у парня, а когда вышла во двор, то увидела на ладони кровь. «Ах, дура старая, да как же я не догадалась, что он раненый?!» Побежала в дом к хозяйке, разбудила ее. Юсуп-ака тоже поднялся, дети проснулись. Юлдуз-ханум, узнав, что Аташу, как она называла его, очень плохо, вынула из сундука пузырьки с лекарствами и отправилась в баню. Меланья прихватила с подоконника плошку. Войдя за хозяйкой в предбанник, зажгла нефтакыловую свечу. При свете женщи ны разглядели: лицо Атамурада было покрыто кровавой коркой, а сам он, как и прежде, бредил.

— Давай, Малашка, кипяти воду, обмыть надо рану, потом будем лечить юзарлыком, — распорядилась Юлдуз.

Женщины перевязывали Атамурада, когда в ворота властно застучали и донесся крик ханского джарчи, чтобы хозяева открыли. Вновь пришлось запереть баню в спрятаться в доме. Отправился к воротам Юсуп-ака. Во двор вошли Якуб-мехтер, Худояр-бий и Ниязбашн-бий, с ними еще несколько нукеров, остальные остались на улице.

— Дома ли топчи-бий? — спросил визирь.

— Ваше высочество, зять мой на Чарбаг уехал, не возвращался еще, — кланяясь, ответил Юсуп-ака.