Семь песков Хорезма

Рыбин Валентин Федорович

— Да, Азис, ты говоришь правду, — согласился Атамурад. — Дело не в том, кто я, кто ты, кто твой отец и дед. Мы — дети разных племен, но все мы одного бедно го рода. Когда бедняки соединяются и находят согласие, то начинаются раздоры у амалдаров хивинского хана, Все было бы хорошо, если бы они, пустив нас, иомудов, в Хорезм, дали нам земли и воды столько, сколько имеют сами. И вам, беднякам-хивинцам, отдали бы часть своих меллеков.

— Истину говоришь, Атамурад, — согласился Юсуп-ака. — Если бы не было хана и нукеров, то ни с хивинцев, ни с иомудов не упало бы ни одного волоска. Они нашли бы общий язык за дастарханом, как это делаем мы.

— Юсуп-ака, видно, это будет не скоро, — с сожалением заключил

Атамурад-сердар. — Хива-хан лучше отдаст растерзать себя собакам, чем согласится дать волю и достаток беднякам Хорезма. Стоит ли сейчас об этом говорить! Юсуп-ака, лучше бы нам подумать, как мне поскорее выбраться из Хивы. Меня мучает неведение — остался ли хоть один живым из тысячи джигитов моих? Если есть в живых хоть один — значит, мы не побеждены. Придет время, и я расстелю во дворе ичанкале огромный дастархан и посажу на него всех бедняков — хивинцев, иомудов, русских и персиян. Пока помоги мне, Юсуп-ака, сходи к Мирхонду, скажи ему, в каком бедственном положении я оказался.

— Будь спокоен, Атамурад-джан, все, что в наших силах, мы сделаем, — пообещал старик.

Через день из Хазараспских ворот выехала арба Юсуп-аки. Повозка проковыляла с полфарсаха в сторону Амударьи и остановилась возле парусной шхуны. Возчик и рабы, оглядевшись, нет ли поблизости людей, взяли за руки и ноги «труп» и отнесли его на судно, Возчиком был Азис, а «трупом» — Атамурад. Не прошло и часа, как шхуна, войдя через голову канала в Аму дарью, понеслась в сторону Арала.

На третий день пути Атамурад высадился у плотины Чаркраук, где, ответвляясь левым рукавом, в давние времена Амударья уходила через Семь песков Хорезма к Каспийскому морю. Место это давным-давно поросло тугаями и камышом. Атамурад направился к рыбацким юртам — здесь его уже поджидали друзья. Вечером он приехал в Куня-Ургенч на свое подворье. Как и большинство дворов, оно пустовало. Жители покинули город. Не было на дороге ни ребятишек, ни собак, обычно встречавших каждого всадника дерзким лаем. Во дворах не дымились тамдыры и не пахло чуреком. Из-за дувалов не высовывались верблюжьи шеи, в конюшнях не ржали кони. «Конец всему наступает, — мрачно подумал Атамурад. — Люди, как птицы: потревоженная стая улетает и не сразу возвращается назад». Еще недавно, когда род сердаров уходил на Узбой, к Капланкыру, Атамурад оставил на своем опустевшем дворе бездомного старика. Сейчас не застал тут никого. Ата мурад заночевал в заброшенном доме, и на рассвете вновь пустился в путь.

Он ехал весь день, и в сумерках достиг урочища Ашак, где обитали теперь ушедшие из Куня-Ургенча люди. Черные громады Капланкыра нависали над ки битками, словно хотели раздавить их. Последние отсветы спрятавшегося солнца озаряли низину древнего Уз боя и отвесные скалы, На юго-западе загорелась первая яркая звезда,

IX

После кровавого мятежа Хива еще долго не могла прийти в себя. Постепенно жизнь в столице и во всем Хорезме обретала прежний покой, и за этим покоем и уверенностью чувствовалось, что ханская знать одержала победу над вольными сынами песков. Иомуды, страшась возмездия Сеид-Мухаммед-хана, оставили недавно обретенные земли на каналах, подались на Усть-Юрт и Узбой и дальше на юг, к Балханам. Беспорядочное их бегство придавало храбрости ханским нукерам — они преследовали снявшиеся караваны до Семи песков Хорезма, обстреливая из ружей и замбуреков.

На одном из кочевий ночью был схвачен Кара-кель с пушкарями. В захвате вероломного юз-баши, предавшего интересы хивинского хана, участвовал сам Нияз-баши-бий. Не без удовольствия он подверг его первой «безобидной» пытке. Кара-келя раздели догола, связали руки, облили медом и посадили на скотном дворе, рядом с верблюдами. Полчища мух и ос накинулись на беднягу, и он взвыл не своим голосом.

Собравшиеся возле него нукеры хохотали, ибо облепленный насекомыми Кара-кель походил на какое-то человекообразное чудовище. Какое-то время он ревел ослом, но с каждой минутой его голос ослабевал, наконец, превратился в хрип. Тогда Ниязбаши-бий милостиво распорядился:

— Развяжите его и бросьте в воду, пусть отмоется.

Нукеры развязали его, схватили за руки и ноги, раскачали и бросили в яму с водой. Юз-баши, окунув шись с головой, с ожесточением стирал с себя сладкую патоку, и долго еще над ним кружились красные хивинские осы.

С Сергеем Ниязбаши-бий обошелся «человечнее». Подошел, посмотрел с презрением в глаза и небрежно хлестнул по лицу камчой. Сергей возмутился:

— За что ты меня-то, кость бы тебе в горло?!

Ниязбаши-бий только хмыкнул в ответ и принялся с ожесточением избивать всех пушкарей подряд.

— Продажные крысы! — кричал он с пеной у рта. — О, с каким удовольствием я посмотрю на ваши отрубленные головы!

— Ниязбаши, да ты хоть разберись! — пытался заступиться за товарищей Сергей, — Мы же не по своей воле... Мы же, как ишаки, на поводу оказались здесь, в песках!

— Запрягите всех в их вонючие пушки! — распорядился Ниязбаши-бий, — Пусть тянут до самой Хивы!

Пушкарей и самого Сергея впрягли вместо верблюдов. Шагов на триста хватило их, затем стали валиться с ног. Нукеры стегали их плетками, но поднять не могли. И Ниязбаши, насладившись карой, распорядился:

— Ладно, гоните их в ближайший зиндан, а пушки оставьте погонщикам верблюдов. — С этими словами он стегнул камчой скакуна и, увлекая за собой сотню нукеров, выехал на Газаватскую дорогу...

Преследуя повсюду иомудов и наводя порядки в Хорезме, хивинская знать с помощью беков, раисов, серке ров, ахунов и мулл продолжала выявлять противников хана и недовольных им. Все зинданы Хорезма (а они имелись в каждом богатом дворе ханства) были переполнены узниками. Жесточайшими пытками вырывали палачи из своих жертв признания в заговоре. Наиболее важные сведения отправлялись в Хиву, во дворец. В канцелярии повелителя писались фирманы. Отсюда шли распоряжения — кого казнить, кого помиловать. Здесь же перед Сеид-Мухаммедом падали в ноги доносчики в расчете получить щедрое вознаграждение или продвижение по службе. И одним из таковых был юродивый дервиш. Он вполз в залу, посреди которой в красном сафьяновом кресле сидел Сеид-Мухаммед-хан. На нем был изодранный халат, замусоленная конусообразная шапка и залатанные чарыки. От него исходило зловоние, и Сеид-Мухаммед-хан даже отшатнулся, Дервиш сел на корточки сбоку трона и застыл в позе ожидания — когда ему позволят говорить. Хан брезгливо произнес:

— Говори, но не поднимай свою зловонную пасть, от тебя несет дерьмом.

— О повелитель, я много дней и ночей добирался от урочища Ашак до великой столицы Хорезма, чтобы предстать перед тобой. Я спал в драных кибитках и вонючих сараях вместе со скотом. Я мог бы помыться в бане перед тем, как войти, мой повелитель, да не стал терять ни минуты, настолько важна моя весть.

— Говори же! — посуровел Сеид-Мухаммед-хан.

— Повелитель, враги твои отправляют в Россию к белому царю своих послов!

— Какие враги? — не понял хан. — Якуб-мехтер, разве у нас все еще есть враги, после того как мы прогнали иомудов?

Визирь внимательно посмотрел на дервиша:

— Кто эти враги, святой человек?

— Эти враги — иомуды Ашака: культяпый Рузмамед и его сын Атамурад. Они из рода туркменских сердаров, их уважают в Ашаке. В заговоре, какой произошел недавно, был этот самый Атамурад.

— Да, мы знаем такого.— Визирь заволновался, и это заметил хан.

— Что может сделать с нами этот негодяй?! — строго спросил Сеид-Мухаммед и встал с трона. — Эй, кто там, подайте мне кальян!