Семь ночей

Медведева Евсения

– Кстати, он приехал?

– Уже час её штопает. Главное – чтобы ниток хватило.

– Ну, пойдем, оценим мастерство его вышивки гладью, – я надел спортивный костюм и направился к лестнице, ведущей в подвал, откуда шел подземный ход к лесничему домику.

Этот дом я строил лет десять. Долго? Однозначно! Вскоре этот квест стал напоминать заевшее колесо обозрения: пока заканчивали ремонт в западном крыле, дизайн восточного устаревал окончательно и бесповоротно, и всё начиналось заново. Мне иногда даже казалось, что я никогда не выпью чай на дубовой веранде, не проснусь в спальне

с видом на спокойную гладь озера и не спрошу у местной кукушки, сколько мне там существовать осталось.

Рустам не слез с архитектора, пока тот не выполнил все его завиральные идеи по безопасности: бронированные окна, двери, усиленные стены, подвал, переход из одного здания в другое… Короче, в какой-то момент я потерял нить целесообразности подобных инвестиций, а потом и вовсе смирился с тем, что этот неприступный замок теперь будет со мной вечно. Хрен я найду какого-нибудь лоха, чтобы втюхать сие творение, граничащее с бессмысленным разорением. Пусть стоит, зато в случае атомной войны есть где спрятаться.

Но вообще я любил этот дом. Сорок соток земли, плотное кольцо леса, озеро и трескучая тишина. Здесь хорошо работать, хорошо спать и наслаждаться минутами покоя, которых в современном мегаполисе стало неприлично мало. Повсюду люди, их голоса, проблемы и вечная реклама… Ты, сам того не желая, начинаешь подстраиваться под скорость толпы, изнуряя себя работой до изнеможения. Мало! Ещё! Быстрее! Больше… Этот девиз стал не просто спутником человечества, это информационный хлыст, заставляющий нас рвать задницу в том ритме, в котором прикажет общество, или, как говорили раньше, стая. Все мы из стаи. Все…

Рустам опередил меня, чтобы проверить тамбур перехода, прежде чем впустить. Щелкнул электронный замок двери, и мы вошли в домик лесника, как я привык его называть. Пахло печкой, баней и можжевеловыми вениками. Камин растопили недавно, поэтому окна еще не отошли, искажая яркий свет уличных фонарей резным рисунком мороза на стекле.

Из-под закрытой двери комнаты отдыха сочился свет.

– Долго что-то, – осматривался по сторонам. Давненько я в бане не был. Современные блага так развращают, лишают доступных радостей, типа как попариться от души, а после выпить холодного пива и съесть сочного рака.

– Да там же мясо, Вадь. Даже если тёлка была зачетная, то от неё уже ничего не осталось. Нечем торговать будет…

– Думаешь, всё-таки – прошмандэ?

– Скорее эскорт.

– Сейчас куда ни плюнь – эскорт, – я брезгливо поморщился, потому что терпеть не мог эти бартерные отношения, где за хрустящие бабки с тобой и поговорят, и минет сделают отменный, и в «психологиню» с пронзительным и все понимающим взглядом поиграют. Главное – деньги вперёд.

– Прошмандэ сейчас не в моде, Вадь. Двадцать первый век, как-никак.

– Ага, век-то двадцать первый, а методы старые, дедовские. Оттрахал, и на мороз. Да?

– А вот тут рано. Может, она сама сбежала? Папенька строгий? Или любовник неласковый оказался? Или совсем просто, поругалась с подругой? – накидывал варианты Рус, покачиваясь в кресле возле камина.

– Может… А может, и не может! – рыкнул я на него за то, что так отчаянно пытался сгладить

ситуацию. Вот только что тут сглаживать? Откуда она сбежала? Из клетки с тиграми? Тогда возможно.

Нас прервал скрип двери, и из комнаты вышел лекарь-волшебник, что не единожды играл в крестики-нолики на моей шкуре. Герберт Иванович. Старичок молча кивнул, вытер руки о полотенце и сел за стол, на котором были разложены его бумажки.

– Жива?

– Жива, девка, жива… – старик, не отличавшийся обычно сочувствием, сейчас недовольно морщил крючковатый нос, осматривая нас поверх узких очков в золотой оправе. – Звери, и то гуманнее. Сначала убивают, а потом тело раздирают. А тут… Озверели люди, ничего святого в душах не осталось. Вадим Дмитрич, раны я заштопал и обработал, капельницу поставил. Если переживёт ночь, считай, в рубашке родилась. Её бы на МРТ, как очухается.

– А когда очухается-то?

– Не знаю, хлопцы. Сегодня я останусь с ней, а завтра найдите сиделку.

– Исключено!

– Прости, Вадь, но я не могу поселиться у тебя, – проскрипел старик, оторвавшись от бумаг.

– Иваныч, а я не могу пустить к ней чужака, пока не выясню, кто она, и чем мне обернётся и её живучесть, и рубашка, в которой она, как ты говоришь, родилась. Понимаешь?

– Клару попроси, – старик упрямился, быстро строча ручкой в ежедневнике. – За ней нужно наблюдать. И ещё… У неё спина вся рассечена, девку словно хлыстами гнали, на ногах мозоли, но не от снега или льда. Мне кажется, что её постепенно раздевали, оттого и раны на ней такие странные, будто нанесенные в разное время. И обморожения тоже разной степени. Нельзя ей одной… Нельзя…

Глава 3

Я с каким-то животным спокойствием наблюдал, как юристы выходят из здания, как садятся в машину и отчаливают в сторону аэропорта. И лишь когда кортеж скрылся из поля зрения, смог выдохнуть.

Есть!

Ох, как же долго мне пришлось кружить вокруг этих чопорных зануд, лишь бы втюхать неликвидный металл с завода. Им и так сойдёт, а мне чистоган нужен, чтобы ставить эксперименты по облегчению стали для авиастроения.

Птичкам больше не нужна тяжелая броня, им, наоборот, полегче и подешевле подавай. А для экспериментов нужны деньги, поэтому мне и пришла в голову эта идея сбагрить то, что на просторах «сытой» на металл страны считается шлаком. Надеяться на федеральное субсидирование рано, не говоря уж о госзаказе, мне ещё потеть и потеть на свои кровные, чтобы найти нужный сплав. Главное – успеть к запуску новой модели широкофюзеляжного самолёта, первого с советских времен.

Я смотрел на экран лэптопа, где значился денежный приход, и не мог заглушить восторга, который меня переполнял. Никто не верил в меня и в мою идею, включая отца и братьев. А для меня к сорока годам как-то их мнение стало лишним, тягостным, что ли. Дай Бог, видимся раз в месяц, этого достаточно и им, и мне.

– Ну что, как отмечать будем? По ресторанам или по блядям? – Рустам заглянул в кабинет.

– Ой, из тебя поблядист, как из меня – пианист, – впервые за день рассмеялся я, жестом приглашая друга войти.