Семь дней творения
Шрифт:
— Это и есть теория о взмахе крыла бабочки, — гнула свое София, от волнения отрывая уголок от бумажной салфетки.
— При чем тут бабочка? — удивился Манча. Сидевший позади них мужчина в черном костюме обернулся, чтобы вмешаться в их разговор. У Софии застыла в жилах кровь: она узнала Лукаса.
— Это из геофизики: будто бы взмах крыльев бабочки в Азии создает движение воздуха, которое, постепенно нарастая, способно вызвать разрушительный циклон у берегов Флориды.
Профсоюзники молча переглянулись, в их глазах читалось сомнение.
— Вместо того чтобы валять дурака во Вьетнаме, надо было потравить там всех гусениц, хоть какой-то вышел бы толк!
Лукас поздоровался с Софией и снова повернулся к журналистке, бравшей у него интервью за соседним столиком. У Софии залилось краской лицо. Один из собеседников спросил, нет ли у нее аллергии на ракообразных: она еще не притронулась к своей тарелке! Она сослалась на легкую тошноту и предложила присутствующим угощаться за нее. Главное — не креветки: пусть хорошенько поразмыслят, прежде чем сделать непоправимый шаг! Она просит ее извинить: что-то ей нездоровится.
Она встала, мужчины поднялись, как требовали приличия. Проходя мимо молодой журналистки, она наклонилась и уставилась на нее. Женщина от удивления отпрянула и едва удержалась на стуле. София через силу улыбнулась.
— Вы, наверное, очень ему нравитесь, если он посадил вас лицом к виду из окна. Конечно, вы ведь блондинка! Желаю вам обоим приятного вечера… в профессиональном смысле!
Она бросилась в гардероб. Лукас догнал ее, схватил за руку, заставил обернуться.
— Что с вами?
— Профессионалка — произнести по буквам? Не знаю, что вы расслышали, там после «про» было «ф» и так далее, а вовсе не «с», «т» и другие замечательные звуки.
— Это журналистка!
— Конечно, я тоже по воскресеньям переношу записанное за неделе из блокнотов в интимный дневник.
— Нет, Эми — настоящая журналистка.
— Ну да, правительству позарез понадобилось установить с Эми связь.
— Не так громко, из-за вас я лишусь своего прикрытия!
— Вы о ее журнале? Лучше угостите меня десертом, я видела в меню один дешевле шести долларов.
— Я говорю о прикрытии для своего задания!
— Наконец-то приятная новость! Когда стану бабушкой, буду рассказывать своим внукам, как однажды пила аперитив с Джеймсом Бондом Надеюсь, в отставке у вас будет право нарушить государственную тайну?
— Хватит! Вы, между прочим, тоже ужинаете не со школьными подружками.
— Очаровательно! Вы просто очаровательны, Лукас, ваша дама тоже. Какая изящная посадка головы на птичьей шейке! Везучая, через пару суток в ее распоряжении будет чудесная клетка из плетеных ивовых веточек.
— На что вы намекаете? Вам не понравилась моя кувшинка?
— Наоборот, мне польстило, что вы не приложили к кувшинке аквариум и лесенку! Бегите назад, у нее очень удрученный вид. Для женщины невыносимо скучать за столом мужчины, поверьте, я знаю, о чем говорю!
София развернулась, за ней
— Кто это? — спросила недоумевающая журналистка.
— Знакомая.
— Наверное, я суюсь не в свое дело, но она похожа на кого угодно, только не на простую знакомую.
— Действительно, это не ваше дело!
Весь ужин Лукас без устали расхваливал своего работодателя. Он объяснял, что своим поразительным взлетом компания обязана только Эду Херту. Из беззаветной преданности своему компаньону и легендарной скромности вице-президент довольствуется положением второго лица, ибо для него важнее всего само дело. Однако истинный мозг этой пары — он!
Пальчики журналистки стремительно бегали по клавиатуре карманного компьютера. Лицемер Лукас попросил ее не включать в статью кое-какие подробности, которые он ей поведал чисто по-дружески, ради ее неотразимых голубых глаз. Он наклонился к ней, наливая вино в ее бокал, она попросила его поделиться и другими альковными тайнами — чисто по-дружески, разумеется. Он с хохотом возразил, что для этого еще недостаточно пьян. Поправляя на плече шелковую бретельку, Эми поинтересовалась, что же способно вызвать у него достаточное опьянение.
София поднялась на крыльцо на цыпочках. Несмотря на поздний час, дверь Рен оставалась приоткрытой. София толкнула ее пальцем. На ковре не было на сей раз ни открытого альбома, ни чаши с сухариками. Мисс Шеридан ждала ее, сидя в кресле. София вошла.
— Тебе нравится этот молодой человек?
— Какой?
— Брось дурить! Тот, что прислал кувшинку, тот, с которым ты провела вечер.
— Выпили по рюмочке, только и всего. А что?
— А то, что мне он не нравится.
— Уверяю вас, мне тоже. Он отвратительный!
— Вот и я говорю: он тебе нравится.
— Ничего подобного! Он вульгарный, заносчивый, самоуверенный.
— Боже, она уже влюблена! — воскликнула Рен, воздевая руки к потолку.
— Да ни в одном глазу! Просто неуклюжий тип, которому я хотела помочь.
— Дело еще хуже, чем я думала, — сказала Рен, снова поднимая руки к небу.
— Бросьте вы!
— Не кричи, разбудишь Матильду.
— Между прочим, вы сами не перестаете твердить, что мне нужен кто-то в жизни.
— Дорогая моя, все еврейские мамаши твердят это своим детям, пока те не заведут семью. С того дня, когда дети познакомят матушку со своими избранниками, они поют ту же песню задом наперед.
— Но вы не еврейка, Рен!
— Ну и что?
Рен встала, достала из буфета металлическую банку и положила в серебряную чашу три сухаря. Софии было приказано сжевать без разговоров хотя бы один: Рен слишком намучилась, весь вечер ее дожидаясь!
— Садись и рассказывай! — велела Рен, снова опускаясь в кресло.