Семь демонов
Шрифт:
— Миссис Холстид?
— Да… и нет.
Ее силуэт расплывался у него перед глазами. На мгновение она раздвоилась, как будто у него стали косить глаза, резкая боль ударила в затылок… Теперь Алексис Холстид выглядела уже по-другому.
У нее было то же тело, тот же пеньюар и те же длинные белые ноги и руки, но на прозрачной голове, которая походила на освещенную с двух сторон фотографию, был черный, заплетенный косичками парик. А на шее красовалось тяжелое ожерелье в форме лотоса. Марка захватила эта игра воображения. Зачарованный, следил он за тем, как изменялся ее облик, как знакомый образ Алексис Холстид постепенно
— Теперь я смогу с тобой поговорить, Дэвисон, ведь когда я прихожу одна, ты не веришь в мое существование.
— Нефертити…
— Ты, наверное, думаешь, что я всего лишь сон. Когда я показала тебе мой чудесный город, тебя охватили сомнения и ты не поверил мне. Поэтому я решила доказать тебе, что я существую на самом деле.
Алексис призывно улыбнулась и протянула ему свою молочно-белую руку:
— Ее ты послушаешься, ведь она привлекает тебя, Дэвисон. Не знаю, какую власть имеет над тобой эта рыжая женщина, и не знаю, как она это делает, но я прочла это в ее снах. У этой женщины есть власть над тобой. Она станет моим орудием.
Он осторожно приблизился к ней на шаг и прищурился. Марк определенно видел перед собой совершенные черты Алексис Холстид, но их затмевал другой облик: темные миндалевидные глаза, красиво очерченные губы, дрожащие веки.
— Уже слишком поздно, мой дорогой, у нас мало времени. Слишком долгими были мои попытки объяснить тебе, что ты должен сделать. Подойди ко мне, Дэвисон.
Как зачарованный Марк подошел к ней, пораженный необычным лицом и изменившимся голосом Алексис и перебирая в памяти предыдущие случаи ее лунатизма.
— Ты думаешь, эта женщина сумасшедшая, страдающая раздвоением личности. Возможно, ты никогда не поверишь в мое существование, Дэвисон, но по крайней мере выслушаешь меня. Если я заговорю ее устами, ты исполнишь мою волю, равно как ты должен будешь ей подчиниться.
Марк стоял, запустив руки в карманы брюк, и с любопытством разглядывал ее.
— Тебя терзают сомнения, Дэвисон. Это из-за надписи на двери гробницы. Она не дает тебе покоя.
Он удивленно взглянул на нее:
— Да, это так. Но откуда ты…
— Ты считаешь, что в Египте нет ни одной подобной надписи. Я скажу тебе почему, Дэвисон. Причина в том, что человек, который лежит там, не имеет себе равных.
— У него нет ни имени, ни глаз Гора, через которые он мог бы смотреть во внешний мир.
— Ты прав, Дэвисон. Мой возлюбленный Кхнатон — пленник в этом дворце. Но они поместили его туда не ради его безопасности, а для того чтобы отлучить его от мира. Жрецы Сокрытого боялись, что он может быть опасным для них.
— Почему?
— Они считали его преступником. Они думали, что он совершил ужасную несправедливость и сможет продолжить свое дело даже из могилы.
— И поэтому они лишили его имени?
Ветер чуть приподнял пряди ее густого черного парика.
— Они запретили произносить его имя, так как не хотели, чтобы он проснулся. Он спит глубоким сном, лишенным грез. Он не знает, кто он. У него нет сознания. Они навеки заключили его в темницу.
— Почему они не похоронили его в заранее подготовленной для этого гробнице в Вади?
— Жрецы Сокрытого боялись, что кто-нибудь любивший Кхнатона и хранивший ему верность может проникнуть в гробницу и пробудить его к жизни. Поэтому они повелели тайно построить в скале новые
— А семь демонов?
— Они были приставлены там, чтобы никто не смог произнести его имя.
— Значит, его так просто пробудить? Достаточно только произнести его имя?
— Нет, этого недостаточно, мой дорогой, ведь Кхнатон был похоронен без амулета с именем на теле. Его тело покоится неузнаваемым. Никто не написал его имени на амулете и не положил его ему на грудь.
— Его убили?
— Даже жрецы не осмелились бы поднять руку на священную персону фараона. Когда Кхнатон понял, что его мечтам не суждено сбыться и что страну разрывают политические распри, его охватила глубокая печаль и он умер. Теперь вместо него правит его брат Тутанхамон, а он еще совсем ребенок.
— Если они хотели раз и навсегда избавиться от Эхнатона, почему же они тогда не уничтожили его тело?
— Они боялись катастрофы, мой дорогой. Осквернение тела фараона — ужаснейшее из преступлений, какое только можно себе представить. Какими бы жестокими они ни были, они прекрасно осознавали возможные последствия такого злодеяния. Но в то же время они боялись сохранить ему вечную жизнь, так как тогда его дух бродил бы по земле. Жрецы находились в затруднительном положении.
— И они нашли выход.
— До тех пор пока кто-нибудь не откроет гробницу и не вернет моему супругу его имя. Тогда он обрушит свой гнев на жрецов.
— Жрецы уже давно мертвы. Эхнатон спит уже три тысячи лет.
— Правда? А мне показалось, одно лишь мгновение…
Она вдруг замолчала и прикоснулась изящной ладонью к щеке. Марк нащупал в кармане зажигалку и стал раскуривать трубку, в короткой вспышке света он успел разглядеть лицо Алексис.
— Вы плачете… — сказал он тихо и потушил огонь.
Грациозным движением руки она смахнула слезы.
— Все эти годы, пока я ждала своего возлюбленного, мне было так одиноко. Без него мне нет жизни! Он — моя душа, мое дыхание! Одиночество, Дэвисон, тебе не понять того одиночества, которым наполнены мои странствия по этой бескрайней пустыне…
— Но я думал… — помедлив, начал он. — Считается, что ты покинула Эхнатона и уединилась в другом дворце. Разве не так?
Алексис удивленно посмотрела на Марка:
— Да, так оно и было. Но никто не знает почему. В последние годы Кхнатон был тяжело болен, и врачи не могли исцелить его. Его поведение изменилось, и он уже перестал быть самим собой. Врачи сказали, что у него священная болезнь. Но я думаю, он просто устал и разочаровался в жизни. Кхнатон переставал быть самим собой, когда он спорил со мной. В эти моменты у него начинались приступы острой головной боли. Он рвал на себе волосы и выкрикивал проклятия в адрес Атона. Он говорил, что бог покинул его в трудную минуту и отвернулся от него. Но это было не так. Атон всегда был милостив к его детям и оберегал их. Но в тяжелые дни испытаний Кхнатону не хватило сил выстоять до конца. Он говорил о том, что хочет вернуться в Фивы и возродить культ Амона. Мы спорили. Когда я поняла, что мое присутствие еще больше угнетает его и усиливает боль, что моя безграничная любовь к нему и его богу лишает его рассудка, я рассталась с ним, надеясь, что придет еще день, когда я снова стану ему нужна. Годы, которые я провела вдали от него в другом дворце, были наполнены одиночеством.