Селеста, бедная Селеста...
Шрифт:
— Я могу курить, могу не курить, — похвастался Дима. — Легко начинаю, легко бросаю. — Он еще раз затянулся и щелчком отправил сигарету вниз.
Мне не понравился его поступок. Безответственный какой, а если окурок разгорится на земле и начнется пожар?
Дима повернулся к нам лицом и прижался поясницей к ограждению балкона. Еще лучше! Встал так, что кувырнуться пара пустяков. Что-то он странный сегодня какой! На себя не похож. А впрочем, кто его знает, какой он, когда на себя похож. Я ведь его сто лет не видела. Но Катька тоже поглядывает
— Хреново, да, Димуль?
— А знаешь, нет! — оживленно блеснул глазами и зубами ее брат. — Наоборот! Знаешь, у меня чувство, словно мама стала прежней. Я ведь ее помню. Мне хоть и мало было, а помню. Особенно последнее лето, перед твоим рождением. Я теперь ее только такую помнить буду и только о такой думать.
Они стали рядом, прижавшись плечами, и уставились взглядами куда-то за дальние дома. Я тоже стояла рядом и чувствовала себя не чужой. Причастной их горю и их вновь обретенной радости. Именно радости. Они вели себя так, словно обрели давно потерянную маму. В эту минуту я любила их обоих.
Заспанная Катька закрыла за нами дверь и отправилась досыпать. В лифте я прижалась спиной к стенке и закрыла глаза. Болела голова, каждое движение отдавалось в ней, и я старалась поменьше шевелиться.
— Аль, — неуверенно начал Дима, и пришлось на него взглянуть. — Этот парень, что вчера встретился мне на лестнице, он к тебе приходил?
— Ко мне.
— Он кто?
— Однокурсник. — Зачем он спрашивает? Ой, как же мне плохо...
— Вы поссорились? — приставал Дима.
— Нет. — Я демонстрировала нежелание разговаривать. Дима почувствовал это и попытался объясниться, торопливо и почему-то виновато:
— Он выглядел таким расстроенным, да и ты потом.
— У него свои проблемы, — ответила я и вышла из кстати остановившегося лифта.
На автобусной остановке не было ни автобуса, ни желающих ехать. Значит, транспорт только что ушел и увез пассажиров. Ну что ж, постоим. Дима топтался рядом, на лице явное желание поговорить. Ну что ж, поговорим.
— Ты когда уезжаешь? — Или я уже спрашивала? Не важно... Голова болит.
— Сегодня вечером, — обрадовался вопросу Дима. Значит, не спрашивала. Не важно. Голова болит. Где же этот автобус?
— Аля, — оживленно продолжил Дима, — можно я буду тебе писать?
— Можно — разрешила я. Не жалко. Пусть пишет.
— Я следующим летом приеду в академию поступать, и мы увидимся. Да?
— Да. Смотри, твой автобус. Счастливо, Дима!
Дима оглянулся на приближающийся автобус, рывком обхватил меня и, прижав к себе, покрыл мое лицо быстрыми поцелуями. Последний поцелуй прямо в губы, и Дима, отпустив меня, впрыгнул в автобус и замахал рукой.
Я машинально подняла руку в ответном приветствии. Что это, черт подери, он здесь вытворял?
За спиной раздался шипящий звук, и я испуганно повернулась. Толчок отозвался звенящей болью в голове, глаза на миг закрылись, а
— Так вот в чем дело! Вот почему ты не хочешь меня больше. Он что, ночевал у тебя? Да?
— Да... — слетело с моих губ едва слышным шепотом, раньше, чем я поняла, что говорю.
Лешка расхохотался. Лучше бы мне никогда не слышать этого смеха. Защищаясь от него, закрыла уши ладонями. Еще бы не видеть Лешкиного лица, но нет сил отвести глаза.
— Что у тебя с ним?
Лешка отодрал мои ладони от щек, сжал, отбросил, повторил, приблизив лицо к моему:
— Что у тебя с ним? — Не дождавшись ответа, догадался, всхлипнул тоненько и горестно. — Шлюха! — Развернулся и кинулся бежать вдоль проспекта.
Почему, ну почему он меня не ударил? Господи, вот все и разрешилось. Лешка решил, что я завела любовника, провела с ним ночь, проводила утром на автобус, нацеловалась. Изменила ему. Шлюха... Ну почему, почему он не ударил меня?
Как хорошо все разрешилось. Лешка меня возненавидел, и не надо ничего ему объяснять, и моя тайна осталась при мне. Почему он не ударил меня? Больше не могу. Сейчас разорвется сердце и я умру.
Я медленно брела по проспекту в сторону, противоположную той, куда убежал Лешка. В голове не было ни одной мысли. Я шла, шла, вдоль домов, мимо сквера, несколько раз переходила улицы. Мне кажется, я не встретила ни одного человека. И машин не встретила. Во всяком случае, ни разу не притормозила, пропуская транспорт, так и шла вдоль улицы или поперек. Или просто ничего не отложилось в памяти.
Действительность я осознала внезапно, стоя на берегу Царицынского пруда. Вот, сказала я себе, Царицынский пруд. И дальше уже все видела. Машины на мостике через пруд, людей, строения Екатерининского замка, парк.
До сумерек я бродила по старому парку. Я вспоминала свою жизнь. Нет, не так. Моя жизнь вспоминалась мне.
Бабушка забирает меня из детского сада, и я спрашиваю:
— А почему за мной папа не приходит?
— Спроси у мамы, — не в первый раз отвечает бабушка и сразу же начинает меня ругать за испачканное платье.
Я надуваюсь и завистливо слежу за вредной девчонкой, которая подпрыгивает рядом с высоким мужчиной. Не помню имени девчонки, не помню, почему считала ее вредной. Помню ее папу...
Мама учит меня плавать. Вода в речке теплая. Теплая, как парное молоко. Я вожу по дну руками и ногами, а мама подхватывает меня под живот и тащит на глубину учиться плавать. Я бью руками и ногами, брызги летят мне в лицо. Счастье.
Мы с Людкой сидим на лавочке в нашем дворе, а Катька на столбике от сломанной лавочки напротив. Она рисует нас, старательно морщась и высунув язык. Людке надоедает сидеть. Она подбегает к Катьке и вырывает у нее блокнот. Катька с криком несется за ней. Они дерутся.