Селена
Шрифт:
– Ладно. Отставить смех, – скомандовал главный надзиратель. – Заводите этих. А я пока пойду перекушу. 412-й, кинь их в свободную камеру в подвале.
– Но там все занято, – ответил 412-й, – наверху есть место.
– Черт тебя подери. Сам потом будешь ходить за ними на верхние этажи. Подсели их к кому. Мне что, тебя учить, как надо делать?
– Будет сделано, – 412-й выпрямился в солдатскую стойку, приложив руку к голове, после чего скомандовал мне и парню двигаться дальше.
Ведший нас 412-й подошел к металлической двери, постучал в нее прикладом автомата три
В воздухе неожиданно в момент, когда нас заводили в здание, раздался выстрел, от которого я непроизвольно вздрогнул. Он был недалеко. Казалось, за тем самым углом, куда повели женщину. Другие охранники не обратили на этот звук никакого внимания, словно это было в порядке вещей. Но мне сразу представилась та женщина, обессилевшая, которую застрелили так просто. Без сожалений и разбирательств, словно отход, была вычеркнута одна из жизней.
Войдя внутрь, мы оказались в узком и темном коридоре, в котором еле могли разминуться двое.
– Повернуться лицом к стене, ноги расставить, – скомандовал 412-й.
Повинуясь приказам, мы повернулись покорно к стене, рядом с которой стояли, пока охранник, впустивший нас в здание, закрывал входную дверь и открывал другую.
После того как массивная металлическая дверь открылась, 412-й скомандовал вновь выстроиться в ряд и следовать за ним вглубь здания по слабо освещенному узкому коридору, по бокам которого были расположены пронумерованные металлические двери.
***
И вот за моей спиной со скрежетом металлических петель закрылась дверь, окончательно отдалив меня от свободы. Финальная точка, поставленная в одной из глав моей жизни. Возможно, последней. Парня, которого вели вместе со мной, распределили в соседнюю камеру, и больше я его не видел.
Наши камеры располагались в подвальной зоне – без окон, битком набитые людьми. Единственным источником света в помещении являлся подвесной светильник в металлическом корпусе с вкрученной в него стеклянной колбой, вокруг которой была прикручена мелкая стальная решетка. Внутри светильника – самая маломощная лампочка, света от которой едва хватало для освещения небольшого помещения и ее обитателей.
В помещении пять на пять метров стояли две двухъярусные кровати, располагавшиеся у стен в противоположных друг от друга сторонах. Они были сварены из металлических частей, с сеткой вместо прутьев. Между кроватями стоял стол, металлическая ножка которого была зацементирована прямо в бетонный пол. Прямо у входа, слева от меня, располагался железный унитаз. Туалетная зона была отгорожена невысокой, чуть больше метра кирпичной стенкой. Рядом висел металлический умывальник. Людей в камере было немало. Рассчитана явно на количество койко-мест, по факту в ней на момент моего появления уже было человек двенадцать, а вместе со мной получалась чертова дюжина. Кто-то сидел на кроватях, другие на полу. Мужчины разных возрастов, от подростков до стариков, две женщины среднего возраста. И я.
Картина образа тюрем, которая у меня сформировалась из кино и книг, резко контрастировала с тем, что предстало передо мной в реальности. Причину я видел в том, что эта тюрьма специализировалась на погружении людей в криокапсулы, поэтому долго люди не задерживались в камерах, что в свою очередь превращало эти комнаты, скорее, в миниатюрные залы ожиданий, без излишней комфортности и распределений по возрасту
Когда меня запустили в камеру, несколько человек подняли головы в мою сторону и посмотрели уставшими глазами на вошедшего новичка. Хотя не исключено, что они просто томно ожидали момента, когда конвоир уведет их в неизвестном направлении.
Радости на их лицах я, конечно же, не видел. Были и те, кто не обратил на меня никакого внимания, продолжая всматриваться в пустоту перед собой пустым взглядом. Кто-то ковырял ложкой в бетонном полу, кто-то, облокотившись на металлические части кровати, просто дремал.
В помещении стояла гробовая тишина. Каждый заключенный был поглощен своими мыслями, которые мне не было желания прерывать. Я, подчиняясь устоявшемуся в камере безмолвному правилу, также молча нашел свободное место у одной из холодных стен, около которой и сел, оказавшись между мужчиной немного младше меня и стариком.
В таком полумраке и тишине от накатившей за весь день усталости я на какой-то миг уснул.
Глава 3
23 марта 2048 года. Менск_
Сквозь дремоту временами я слышал скрип открывающейся двери, чьи-то голоса, шаги. Потом опять хлопок закрывшейся двери, скрежет запирающейся задвижки с обратной стороны. Тишина.
Ловил себя на мысли, что нас уже стало больше, а может, кого-то увели. Нет. Я не знал наверняка. Мне было лень поднимать голову и пересчитывать людей, всматриваться в их лица и искать среди них новых. Не было желания ловить на себе чей-то взгляд, хотя было четкое ощущение того, что кто-то на меня постоянно смотрел.
Я вновь провалился в сон.
Каюта, плеск воды, стол, за которым стоял ноутбук, я что-то пролистывал. Мелькали страницы с неуловимыми картинками, буквами, разобрать которые я не мог.
«Какой корабль? – подумал я в тот момент, пытаясь раскрыть глаза. – Я никогда не выезжал из республики. Максимум моего путешествия был из Менска в Берестье и обратно, командировки по другим областным городам. Был в Польше, но не у моря. Нет».
Сознание словно смеялось надо мной. Я засыпал и погружался в очередной сон, видел сновидения, которые в один миг завлекали меня целиком, но рациональная часть меня тут же все это опровергала, возвращала в реальность, отчего я на короткий миг вновь попадал в сырую тюремную камеру. И вновь проваливался в сон.
На этот раз я шел через колхозный сад, был месяц май, вовсю цвели яблони. Тропинка петляла среди яблонь, солнце радовало, и я был счастлив в этот воскресный день. Вдруг слышу голос матери: «Витя, не отставай, иди впереди меня». Мама мне всегда говорила, чтобы я шел впереди, но я как-то невзначай оказывался позади, ощущая свою самостоятельность.
Все вдруг сменилось. Теперь я был внутри крытого уазика, медленно ехавшего по городу в сторону больницы для душевнобольных. Мама сидела между двумя мужчинами, смотрела на меня. В ее взгляде я ощущал боль. Она постоянно говорила: «Витенька! Куда меня везут, Витенька?» Сердце в тот миг разрывалось. Дорога была занесена снегом, машина все время тряслась на снежных ухабах, свет лампы внутри машины время от времени освещал лицо мамы. Она успокоилась от укола, который сделала ей врач, ехавшая вместе с нами. Женщина, пытаясь успокоить и меня, все время говорила, что маму подлечат и она вернется домой. Я молчал. И что я мог сказать им? Я чувствовал душевную боль, ощущая себя беспомощным в тот миг.