Секс и ветер

Гаммал Павел Федорович

– Ты был в Париже? – она прижалась мокрыми после ванны волосами к его груди.

– Не был, - он вдохнул пряный аромат ее тела.

– Я тебя отвезу, - она закрыла глаза. – Обязательно. Париж – мой любимый город.

Назавтра номер ее телефона отвечал длинными гудками. Дверной звонок глухо дребезжал по пустым коридорам ее квартиры. «Все женщины такие, - думал он в трамвае, прислонившись лбом к пыльному стеклу. – Был бы я мачо – бросил бы ее первым».

– Игорек, - мама поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и котлетами.
– Салат бери. Я сегодня утром на работу шла, так у подъезда видела, как женщину выносили санитары.

Она была на носилках в мешке специальном, а закрыть молнию то ли забыли, то ли что? Так я ее лицо увидала – соседка наша с восьмого этажа. Молодая совсем – лет сорок. Красивая. Спросила, отчего умерла? Говорят – сердце. Вот она, жизнь, какая штука. А, Игорек?

Он плакал, зажав в кулак треснувшие очки. Слезы капали прямо в тарелку, теряясь между поджаристыми боками котлет.

ТРОЕ

– Да, ты достала уже со своими нравоучениями! – Гонтарь стукнул чашкой с недопитым кофе по столешнице. Кофе разлился неровным пятном, смешавшись с фарфоровыми осколками. Гонтарь запнулся, глядя на отломанную ручку от чашки в судорожно сжатых пальцах.

– Ты, вообще, соображаешь иногда? – Ира взяла тряпку, намочила ее под краном, и стала плавными движениями собирать со стола остатки завтрака.

Гонтарь невольно поймал себя на мысли, что упругие Иркины груди, затянутые в шелк халата, и мерно колыхающиеся в такт ее движениям, вызывают у него непроизвольную эрекцию. Он попытался подавить это чувство в себе, но получилось как-то не очень.

– Ир, - облапив ее сзади, прохрипел прямо в шею - туда,где сходились завитки волос.

– Я же не могу без тебя.

– Отстань, Гонтарь, - она мягко отстранилась. – Ты мне изменил. Глупо и невежественно.

– Что значит невежественно? – Гонтарь попытался сдвинуть брови.

– Значит, - Ира присела напротив, аккуратно запахнув полы халата. – Что ты изменил мне с самой непредполагаемой мною жертвой. Гонтарь, скажи, как можно было трахнуть уборщицу?

– Ира! – окрепнувшим голосом он попытался заглушить ее осведомленность. – Откуда у тебя такие сведения?

– От нее, любимый, - ее елейный голос впивался в его похмельные уши. – Она сама мне рассказала, как директору.

«Всё, попал, - коротко подумал Гонтарь. – Уволит, как пить дать. Что делать? Как выкрутиться?»

Резкий звонок в дверь. Через паузу – еще два, настойчивей.

– Кто это? – пошевелил губами навстречу звонку Гонтарь.

– Муж! – Ира уронила тряпку, упавшую на пол с глухим шлепком.

ПОХМЕЛЬЕ

– Ты где?
– он шарил рукой по кровати в полной темноте. Нашарил, почему-то, зажигалку. Крутанул колесико. Маленький огонек выхватил из темноты пустоту под одеялом. – Ле-ен! Лена-а!

Эхо билось в стены, упиралось в потолок. Он прислушался в надежде на ответ. Попытался встать. Давалось с трудом. Стены, казалось, наваливаются на него, пытаясь опрокинуть назад. В горле было сухо. Не так сухо, как в Сахаре. Хотя, откуда ему знать, как там – в Сахаре? Но, сухо было. Босыми ногами прошлепал на кухню. Открыл манящую белизной дверь холодильника. Есть! В глубине одиноко лежала, поблескивая мокрыми боками, бутылка запотевшего пива. Дрожащими руками скрутил пробку и присосался к узкому горлышку. Легкими пузырьками напиток, минуя желудок, проникал прямо в мозг. Мозг,

в свою очередь, отвечал напитку благодарностью. Стало как-то полегче. Причем, сразу. Проблемы, связанные с ежедневным житьем-бытьем, отодвинулись. Вчерашним умом понимая, что недалеко, но все-таки… Мысли поскакали чехардой. Что было вчера? Как закончился так мило начавшийся день? Ответов мозг не находил. Но, лихорадочно пытался соображать. Если мы не помним окончания вечера, то нужно у кого-то спросить. Спросить, судя по звенящей тишине в квартире, было не у кого. Он обвел помутневшим взглядом кухню и уронил на пол пустую бутылку. Бутылка, зазвенев о плитку пола, не разбилась, обиженно всхлипнув.

– Ты чего? – звонкий голос прозвучал в предрассветной тишине. – Больно же.

– Кто здесь? – он встревожено оглянулся по сторонам. – Ленка, ты?

– Какая Ленка? – голос вырывал его из обыденности утра. – Ленка твоя давно крутит со своим начальником. А ты, теперь, мой.

– Чей, мой? – он лихорадочно открыл дверь в спальню, ответившую ему пустотой.

– Мой, родной ты мой, - визгливый голос лез в уши, взрывая мозг.

– Я не сдамся! – он попытался придать уверенности своему голосу.

– А и не надо, - голос продолжал, вкрадчиво. – Это же – кайф. Не отказывай себе…

Он боком подобрался к кладовке, достал с полки молоток. С каким-то остервенением начал бить им по лежащей на полу бутылке. Осколки брызгали по всей кухне.

– Ну, ты вчера пришел! Просто – красавец! – Лена в прозрачном пеньюаре поставила поднос с ароматным омлетом, бутылкой запотевшего пива и поджаренными гренками прямо ему на грудь. – Отмечали контракт?

– М-м, - сухо промычал он в ответ.

– Поправляйся, - подмигнула она.
– Всё будет хорошо. Может, купим новый «Лексус»? Я уже и цвет выбрала.

ВАСЯ И ПЕЛЬМЕНИ

– Вася, Васенька, - сидя на корточках, она гладила не накрытую полиэтиленом руку. – Зачем? Куда? А как же я?

– Женщина, отойдите, - полицейский попытался оттащить ее от трупа.

– Кузьменков! – очкарик с блокнотом окликнул полицейского. – Оставь ее!

– Григорий Пантелеевич, что думаете? – Огинская заглянула в блокнот очкарика.

– А что тут думать? – тот захлопнул блокнот. – Налицо три фактора. Из них два неоспоримых. Превышение скорости есть? Есть. Как следствие – три трупа есть? Есть. Алкогольное опьянение под вопросом. Поедемте, Агнесса, в отделение. Что-то я проголодался. А вы, помнится, перед отъездом пельменями грозились?

– Грозилась, - задумчиво глядя на женщину у трупа, пробормотала Огинская. – Пельмени… Какие пельмени? О боже, Кузьменков, заводи машину! Григорий Пантелеевич, я ж пельмени не выключила.

ВЫБОР НАРОДНОГО БОЛЬШИНСТВА

– Что ты орешь? – Берендей разлил остатки водки, пытаясь сфокусироваться на становившихся почему-то все уже рюмках. – Галку разбудишь.

– Какую галку? – Витек приоткрыл помутневший глаз. – Птицу, что ли?

– Жену мою, Галину Афанасьевну, - укоризненно покачал пальцем у длинного Витькиного носа Берендей. – Законную супругу.

– Так она ж от тебя год, как ушла, забыл? – Витек маханул свою долю, скривился. – И потом, что уже с хорошим человеком и не покричать?