Сегун. Книга 2
Шрифт:
– А бедный Оми-сан, хозяйка? Я не помню случая, чтобы он так злился. Уж извините, но он так кричал на вас.
– Ха! Что такое его крики, когда ты теперь наложница великого даймё, наибогатейшего поставщика риса и шелка. Сегодня вечером я сообщу Оми, где ты будешь петь в последний раз, но предупрежу, что ему придется подождать. Я устрою его в соседней комнате. Ожидая, он выпьет очень много саке, а обслужит его Акико. Потом нелишне будет спеть ему одну-две печальные песни – у нас нет еще полной уверенности насчет Торанага-сама, правда? Мы пока не получили очередного
– Пожалуйста, извините меня, но, может, лучше выбрать Тёко? Она красивее, моложе и приятнее. Я уверена, он останется доволен.
– Да, дитя, но Акико сильная и очень опытная. Когда мужчинами овладевает безумие такого рода, они все становятся очень грубыми. Грубее, чем ты можешь вообразить. Оми-сан не исключение. Я не хочу, чтобы Тёко пострадала. Акико любит опасность, умеренное насилие ее только подстегивает. Она вынет жало из его «прекрасного шипа». Теперь поторопись, надень свое лучшее кимоно и воспользуйся самыми хорошими духами.
Кику ушла готовиться, а Гёко заторопилась отдать распоряжения по дому. Управившись с этим и всем остальным – даже с официальным приглашением на чай восьми самых влиятельных мама-сан в Мисиме для обсуждения одного крайне важного дела, – она с удовольствием окунулась в ванну: «Ах!»
Наконец, в нужное время, прекрасный массаж. Духи, сурьма и белила, прическа, новое просторное кимоно редкого жатого шелка. Потом в означенный час явился ее любовник. Это был школяр восемнадцати лет, сын обедневшего самурая, по имени Инари.
– О, как вы прекрасны! Я сразу кинулся сюда, как только от вас принесли записку, – сказал он с придыханием. – Удачно ли вы съездили? Я так рад, что вы вернулись! Благодарю вас за подарки – меч прекрасен, кимоно тоже! Как вы добры ко мне!
«Да, я добра», – согласилась она про себя, хотя вслух это отрицала. Скоро она уже лежала рядом с ним, потным и вялым. «Ах, Инари, – дивилась она, – твой „прозрачный пест“ совсем не такой, как у Андзин-сан, но то, что ты недобрал в размере, восполняется ошеломляющей энергией!»
– Почему ты смеешься?! – спросил он сонно.
– Потому что ты сделал меня счастливой, – вздохнула она, радуясь, что ей повезло получить изрядное образование.
Она весело щебетала, осыпая его похвалами и ласками, пока он не уснул; ее руки и голос, привычные к таким вещам, легко помогли им достичь желаемого. Мыслями она была далеко. Она размышляла о Марико и ее любовнике, обдумывая разные хитрые ходы.
«Какой силы должен быть нажим на госпожу Тода? И кому их можно выдать? Кем пригрозить? Очень осторожно, конечно. Торанагой, Бунтаро или кем-нибудь еще? Христианским священником? Какая в этом выгода? Или господином Киямой? Ведь любой скандал, связывающий благородную госпожу Тода с чужеземцем, расстроит брак ее сына с внучкой Киямы. Сделает ли ее сговорчивой угроза разоблачения? Или оставить все как есть? Может, это сулит какие-то выгоды.
Жаль Марико. Такая красивая женщина! Могла бы стать прекрасной куртизанкой. Жаль и Андзин-сан. О, он так умен – на нем можно было бы неплохо поживиться.
Как мне с умом
Будь осторожной, Гёко! – предостерегла она себя. – Осталось совсем немного времени, чтобы с пользой распорядиться новыми секретами. Например, о ружьях и снаряжении, припрятанном крестьянами в Андзиро. Или о мушкетном полку: его численности, командирах, организации и количестве ружей. Или о Торанаге, который той ночью в Ёкосэ от души порезвился с Кику: сто проникновений с силой тридцатилетнего мужчины в классическом ритме – шесть мелких толчков, пять глубоких. Потом он спал как ребенок. Разве так ведет себя человек, которого гложет тревога, а?
А как мучился этот девственник с тонзурой? Голый повалился на колени, чтобы выпросить у христианского Бога прощения за то, что собирался согрешить с девушкой. И замолить другой грех, настоящий, который совершил в Осаке, выдав тайну исповеди прокаженного господину Хариме. Пригодится это Торанаге? Бесконечные излияния о том, что шептали ему на исповеди, затем молитва с плотно закрытыми глазами, прежде чем бедный глупец неумело развел бедра девушки и излился раньше времени, как грязная ночная тварь. Столько ненависти, такие корчи стыда, настоящая агония…
А как быть с тем, что второй повар Оми сболтнул служанке, та – своему любовнику, а этот последний – Акико? Повар подслушал, как Оми и его мать сговаривались убить Касиги Ябу, их сюзерена. Ха! Выдать этот секрет все равно что выпустить кошку среди голубей Ябу! Может, эту тайну – про Оми и Ябу – предложить Дзатаки? Или шепнуть Торанаге? А слова Дзатаки, которые тот пробормотал во сне? Девушка запомнила их и пересказала мне на следующий день за целый серебряный тёдзин. Оказывается, господин Исидо и госпожа Осиба едят вместе и спят вместе. Дзатаки сам слышал их стоны и крики, как будто ян пронзал инь! – Гёко состроила брезгливую мину: – Удивительно, правда? Такие важные персоны!
И еще одно удивительное обстоятельство: достигая „облаков“ и „дождя“, а также несколько раз до этого господин Дзатаки называл девушку „Осибой“. Любопытно, правда?
Не запоет ли столь желанный всем Дзатаки другую песню, если Торанага предложит ему в награду саму Осибу?»
Гёко хихикнула, радуясь тому, что мужчины легко изливают самые поразительные тайны вместе со своим «отрадным соком».
– Он изменится, – пробормотала она уверенно. – О да, очень.
– Что?
– Ничего-ничего, Инари-тян. Сладко ли тебе спалось?
– Что?
Она улыбнулась и позволила ему снова уснуть. Потом, когда он собрался с силами, стала ласкать его руками и губами, доставляя наслаждение и наслаждаясь.
– А где сейчас англичанин, святой отец?
– Я точно не знаю, Родригес. Должно быть, на одном из постоялых дворов к югу от Мисимы. Я послал слугу узнать, где именно. – Алвито подобрал остатки подливки хлебной коркой.
– Когда вы будете знать?
– Завтра наверняка.
– Мне хотелось бы повидать его еще раз. Он в порядке? – спокойно спросил Родригес.