Седые травы
Шрифт:
– Конечно!
– развёл руками Натан.
– Иначе что же это такое?
Мэг отвернулась, пряча улыбку. Джинни провела ладонью над хвойничком:
– Раз рождественский дед принёс мне дитёнка ели, буду ему будто мама!
– Примеряйте подарки, мэм, - рассмеялась Мэгги.
– И идём гулять после завтрака!
Джинни легко вскочила на ноги, словно сработали спрятанные внутри неё пружины.
– А можно я поселю своего малыша в оранжерее?
– Конечно, дорогая, - улыбнулся Натан.
– Пойдёмте со мной!
– крикнула девочка уже из коридора.
– Мне надо что-то вам показать!
По
В оранжерее пышным букетом цвела пуанцеттия. Ярко-алые прицветья в свете газовых ламп блестели, словно покрытые лаком. Джинни стояла рядом и сияла от счастья.
– Она же рождественская звезда, верно, миссис Крауч?
Мэгги растроганно обняла девочку.
– Спасибо, милая. Это роскошный подарок. Как ты это сделала? Она же была такой замухрышкой...
– Как и я. Все живые существа любят добро и внимание. Я старалась.
После завтрака Джинни с удивительной лёгкостью согласилась пойти с Краучами гулять. Натаниэль взялся учить девочку кататься на коньках, и путь их лежал в Риджентс парк.
На улице Джинни превратилась в воплощение немого изумления. Поддерживаемая Натаном под правую руку и Мэг - под левую, девочка шла, рассматривая богатые особняки, украшенные к Рождеству, нарядных дам, весёлых мальчишек, распевающих рождественские гимны, собак в вязаных попонках. Натана не оставляло ощущение, что девочка видит всё это впервые. Даже запорошенный снегом скучноватый парк привёл её в восторг. Джинни бегала по дорожкам, лезла в снег, обнимала спящие деревья. Задрав голову так, что падала шапочка, девочка следила за перелетающими с ветки на ветку яркими птахами. Удивительно, но живой мир привлекал её куда больше, чем игрушки на лотках и в витринах магазинов.
На катке Джинни с хохотом цеплялась за Мэгги и Натана, неуклюже переставляя ноги, проезжала несколько шагов и с воплем падала. Выбились из-под шапки тонкие косички, сияли восхищением тёмные глаза, розовели спелым персиком щёки. Снег мягкими перьями садился на ладони девочки, и она касалась его губами.
– Джинни, побереги горло!
– ворчал Натан, любуясь девчонкой.
– Не надо это есть!
– Он такой свежий!
– радостно кричала Джинни, поскальзывалась на льду и снова падала.
И Мэг хватала её за руки, поднимала, к ним присоединялся Натан, и они кружились под низким декабрьским небом. Спящему парку снились их смех и сияющие счастьем глаза, а где-то высоко над облаками зажигались первые звёзды...
***
В феврале Мэг сообщила Натану, что ждёт ребёнка.
***
Звона разбитого стекла никто не услышал. Окна спальни и маленькой комнатки под лестницей выходили во внутренний двор, и все обитатели дома Краучей мирно спали до самого утра. Разбудил всех холод.
Натан накинул тёплый халат, подал Мэгги одежду в постель и вышел в коридор.
– Чёрт подери! Уж не воры ли вскрыли дверь?
– ворчал он, спускаясь по лестнице в холл первого этажа.
Мимо него вверх по лестнице пронеслась полуодетая босая Джинни. Натаниэль поёжился, провожая её взглядом, дошёл до входной двери, убедился, что она закрыта,
– Джинни, что случилось?
Ответом ему были тихие всхлипывания. Натан почти бегом вернулся на второй этаж и увидел, что девочка изо всех сил дёргает ручку двери кабинета. Из-под двери расползался холод.
– Подожди, милая, сейчас найду ключ.
Натан суетливо зашарил по карманам. В ладонь скользнул тёплый кусочек металла. Пока доктор отпирал замок, Джинни молча размазывала по щекам слёзы. Внутри Натана нарастало предчувствие катастрофы.
Они пробежали через выстуженный кабинет и остановились на пороге оранжереи, поражённые увиденным.
Стекла в одном из трёх огромных, от пола до потолка, окон не было. В помещении всюду лежал иней. Полки, кадки, подвесные ящички с растениями серебрились изморозью. На полу всюду лежали опавшие листья - одни зелёные, глянцево блестящие, другие бурые, скрученные в безжизненные веретёнца.
Джинни опомнилась первая. Метнулась к полкам, схватила один горшок, другой, третий, побежала обратно, в тепло, унося побитые морозом растения. Натан зажёг газовую лампу, чтобы хоть как-то согреть оранжерею.
– Что тут такое?
Мэгги, закутанная в одеяло, убирала под чепец выбившиеся пряди. Она смотрела на мелькающую туда-сюда заплаканную Джинни, на мужа, который волок в кабинет кадку с роняющим листья цитрусом, и зябко переступала с ноги на ногу.
– Разбилось окно, Мэг, - пропыхтел доктор.
– Надо найти старые одеяла. Приколочу их к раме, пока не достану доски.
– Хорошо, милый. Джинни! Почему ты босиком?!
Она остановилась лишь на миг, обронила:
– Я не заболею и не умру, миссис Крауч. А они умирают, - и снова исчезла среди полок.
Натан наскоро прибил шерстяное одеяло, запер дверь в выстуженную оранжерею и пошёл к женщинам подсчитывать потери. Мэгги разожгла камин и грела руки, Джинни рядом расставляла горшки и ящички, внимательно осматривала пострадавшие растения.
– Алоэ погибли, - сообщила она бесцветным голосом.
– Цитрус. Коричное деревце. Вереск. Чабрец. Лаванда. Герань. Рута... Смотрите, мистер Крауч, они стали совсем седыми. Как старики...
У Натана опустились руки. Он молча стоял и смотрел, как горюет Джинни: тихо, безутешно, касаясь побитых холодом листьев и называя каждое растение, словно по имени.
– Мы купим новые, милая, - мягко сказала из кресла Мэг.
Джинни покачала головой.
– Мистер Крауч, я могу вас попросить?
– Конечно, Джинни, всё, что хочешь!
– Помогите мне отнести вот эти цветы и травы в комнату, пожалуйста. И позвольте побыть с ними.
"Ещё одна странная просьба", - подумал Натан, но ничего не сказал. Помог девочке унести погибшие растения, позавтракал вместе с Мэгги и ушёл навестить болеющих близнецов мистера Флетчера, а от них - к молочнику мистеру Томпсону, который две недели назад поскользнулся на крыльце собственного дома и сломал ногу. На обратном пути он заглянул проведать старенькую маму миссис Кросс, а потом зашёл в мясную лавку купить превосходных ливерных колбас, которые так любила Мэг. Домой Натан вернулся, когда зашло солнце и на улицах принялись стремительно сгущаться тени. Мэгги встретила его в холле и тревожно сказала, что Джинни заперлась в комнате, не выходит и отвечает едва слышно и вяло.