Седьмое небо

Травкин Игорь

Холодова Анастасия Ивановна двадцати семи лет отроду смотрела на этот мир сквозь лучистые призмы больших ярко-синих глубоких глаз, меняющих свой цвет – от густого лилового до пепельно-серого – в зависимости от освещения, и когда она взглядывала своими глазищами из-под густой чёлки на кого-нибудь, то этот кто-то непременно обмирал от восторга, будто его сначала окатили ледяной колодезной водой, а потом согрели у очага, говорят, что многие особи мужского пола даже лишались чувств под неукротимым этим взглядом чарующих очей, её тёмно-русые длинные локоны ниспадали на плечи шелковистым дождём, мягким и притягательным, так что каждому хотелось непременно погладить её по голове, невзначай при этом коснувшись тонких, хрупких плеч, влекущих маленькими родинками на плавном, но чётком изгибе шеи, которые были видны, когда Анастасия убирала изящным жестом нежной руки непослушную прядь; Анастасия Ивановна рождала у людей самые разные и противоречивые чувства, но всегда добрые и светлые: с ней приятно было находиться рядом, в независимости от того – знакомы вы или нет, с ней всегда интересно было разговаривать любому, потому как

она была очень эрудированным человеком, да к тому же обладающим чутким, подвижным умом, который не принимал гордыни, высокомерия и стервозности, которые так порочат женщин, когда они этого даже не замечают, а, напротив, кичатся этими своими качествами; как правило – глупое, по видимому, и обидное – Настя всегда была весела и оптимистично настроена, чтобы не случалось в её жизни и какие бы невзгоды её не ожидали: потеряв в пятилетнем возрасте мать, которая вроде как погибла в автокатастрофе, а на деле была тайным агентом КГБ… хотя, об этом несколько позже, так вот, потеряв самого дорого в жизни человека ещё в детстве, Анастасия научилась улыбаться всяким мелким горестям бытовым, аки теперь знала цену настоящему горю; Настя очень любила музыку, потому что этот язык помогал ей вспоминать маму, Настя очень любила читать и смотреть в чужие окна, потому что оба эти занятия сродни одно другому, и помогают почувствовать себя не таким одиноким: конечно, после того, как мамы не стало, отец всю свою любовь и заботу отдал ей, даже бросил свою карьеру, и они вернулись в Петербург, но заменить мать никто никогда не сможет, и незаметный, тонкий след неизбывной тоски навсегда притаился в глубине души Насти, в уголках глаз, в изгибе губ, но Настя никому и никогда не показывала этот росчерк душевной боли, и себе в этом признаться боялась, вернее, – не хотела, она гнала от себя это одиночество общением с бесконечными знакомыми, которым не было конца: словно в этом мире не существовало ни одного человека, который бы не хотел стать её другом! она не тяготилась этим – её хватало на всех, она дарила себя всем, словно и для неё не существовало в этом мире людей, которые были бы ей противны или просто не интересны или безразличны, она была простым и открытым человеком, горящим яркой звездой в этом бесцветном городе, где уже давно никто не помнит, кто же он есть на самом деле; но за всей своей душевной простотой, за той истинно-женской красотой – не пластмассовой, быстротечной и непрочной, исчезающей с молодостью и косметикой, – а именно за настоящей красотой женщины, которая не увядает с годами, но превращается в светлую умиротворённость матери, в ней всё же была природная загадка кошки, которая есть в любой женщине, – даже в прокуренной продавщице из мясного отдела, – и в грациозных движениях её стройного стана мелькала та неуловимая, манящая звериная стать хищницы. Настя была прекрасна, словно Богиня, рождённая твёрдой и талантливой рукой безвестного Мастера, и, казалось бы, с такими данными ей бы уже давно быть чьей-нибудь супругой, благо отбоя от женихов не было, но дожив до двадцати семи зим, Настя так и не встретила того единственного принца, о котором непременно мечтают все женщины на земле, как все мужчины непременно мечтают о своей единственной принцессе.

«Не повезло», – говорили одни.

«Ещё не время», – говорили другие.

Но если человек в нашей стране не выходит замуж или не женится до известного возраста, который определяет половину жизни, то с ним, по беспрекословному общественному мнению – непременно что-то не так, он сразу падает в глазах общественности на более низкую ступень, гораздо более низкую, чем та, на которой находятся несчастливые семьи, где нет любви и где нелюбовь глушится беспробудными возлияниями и изменами, прорастающими в последствии в скандалы и даже драки, к нему начинают относится с некоторым призрением, с чувством собственного неоспоримого, утверждённого обществом, превосходства, которое обуславливается жирным и таким облегчающим штампом в паспорте; что ж, с Настей такого не случилось: она была той единицей, которая не реагировала на общество, как на утверждённый и непременный ориентир любого государства, а общество, в свою очередь, ну никак не могло даже подумать плохо об Анастасии Ивановне, если даже и хотело: зубоскалить на эту девушку было просто невозможно! когда она кружилась в вальсе со своим отцом на «вечерах для тех, кому, чёрт возьми, всё же уже за тридцать» таяли сердцем даже «законники», и беззаконники, – и те, и другие, все таяли!

После школы Анастасия закончила с красным дипломом «Политехнический институт», где училась на факультете «Истории России и Европейских государств», на специальность историка, затем поступила на факультет «Связи с общественностью» в один из частных университетов Санкт-Петербурга с очень длинным и невнятным названием, и получила второе высшее образование государственного образца, – ещё одно высшее образование, несколько лет, за которые она наберётся житейской мудрости, и она сможет баллотироваться в президенты РФ, и, пожалуй, лучшего президента для нашей страны и не сыскать, – уж она-то навела бы порядок за два срока! но Настя не хотела быть президентом, по крайней мере, пока, она работала старшим архивариусом в Центральном городском архиве, и там, – среди пыльных истин прошлого, пахнущих истёртыми килограммами пожелтевшей бумаги, среди призраков и мертвецов, – Настя чувствовала себя лучше, чем где бы то ни было! а по понедельникам она вела «исторический» кружок в художественной школе на Фонтанке.

Вы скажете, что больно уж она хороша, словно нет в ней никакого изъяна, что, мол, так не бывает?! Идеальных людей нет!

Конечно, не бывает. Конечно, нет!

Каждый из нас со своими «тараканами»! что означает, что идеальных людей ровно столько, сколько нас с вами! А разве не так? кто из нас не считает себя самым хорошим?! Верно! Так и есть! Все мы, так или иначе, – самые лучшие!

А Анастасия, – кто бы что не говорил, – была

лучшей из лучших! Верно доброта, в конечном итоге, – один из самых главных факторов, определяющих в нас человечность: Мир во всём Мире, товарищи!

И этим вечером Анастасия Ивановна, придя с работы и поужинав с отцом, решила ещё немного поработать, а именно заняться одним частным заказом, который, в сущности, не был заказом, а был неким недоразумением, конфузливой и щепетильной ситуацией, которая свалилась сегодня на голову Насти, как снег в июле; она переоделась в свою любимую просторную футболку с нарисованным на ней вечно смеющимся и седеющим Энштейном, достающую ей до колен, меховые тапочки в виде двух милых собачек, и забралась с ноутбуком на диван, поставив на журнальный столик кружку с горячим чаем, вскоре умный помощник тихо зашуршал своими электронными мозгами и радостно объявил, что святая святых – «Windows 17» приветствует её и преклоняет виртуальное колено, она вышла в интернет и вскоре уже парила словно птица над виртуальными ячейками архива, в которых были спрятаны судьбы, города и деревни, фамилии, имена под порядковыми номерами, всё это пылилось здесь под стружкой электричества и ждало окончания Вечности, чтобы вновь превратится из истории и воспоминаний – в физические мгновения и реальность, чью-то печаль, чью-то радость, составляющие основу жизни; Настя задумалась на мгновение, но тут же пальцы её уверенно легли на клавиатуру и выстучали имя: Всецелова Любовь Мирославовна, и едва имя это появилось на мониторе в строке «поиск», как то, что произошло сегодня днём, тут же нахлынуло на Настю волнующими воспоминаниями: как наяву явился тот чудаковатый, но бесконечно милый и интеллигентный старичок, который давеча к ней обратился, он был одет в серое шерстяное клетчатое полу пальто, коричневую шляпу, верно ещё семидесятых, а то и шестидесятых годов, лакированные такие же коричневые ботинки и классические брюки, на носу-пуговке у него были надеты чёрные круглые медицинские очки, очень напоминающие старое пенсне, седые усики и бородка делали его похожим на профессора или, в крайнем случае, на доктора наук, он подошёл несколько растерянный, постукивая белой тонкой тросточкой по кафелю пола и покрутился на месте, явно не зная, к кому ему обратиться, с первого взгляда Настя отчего-то не поняла, что старичок этот совершенно слеп, настолько гармонично он вливался в обстановку вокруг, в некую раритетность, гуталиновый запах всего забытого, чего здесь были бесконечные полки, уходящие в бесконечную даль и теряющиеся под потолком, на котором висели огромные хрустальные люстры, как в Эрмитаже времён правления Екатерины.

«Чем я могу вам помочь?» – с улыбкой спросила Настя, и старичок в шляпе повернулся на её голос, тоже улыбнувшись, он подошёл ещё ближе к стойке, за которой Настя перебирала документы и, повесив тросточку на согнутую в локте руку, снял шляпу, явив лысый череп, окаймлённый седой короной жиденьких волос, он чуть поклонился, прижимая шляпу к груди, и заговорил:

«Добрый вечер, барышня! Теперь я вижу, что именно вы действительно можете мне помочь! А я всё искал, кто же может это сделать…» – голос у него был мягкий и такой же интеллигентный, как и весь его облик, он пригладил остатки волос и, кашлянув неловко, продолжил: – «Дело в том, что я очень бы хотел найти свою дочь… да и вам это пойдёт только на пользу, поверьте мне! Она пропала уже очень давно… её потеряли, но, знаете ли, нам всем непременно нужно её найти! Я уже очень давно не могу до неё дозвониться!»

Настя несколько опешила от первых слов старичка, но вскоре поняла, что это просто старческий маразм и ей сейчас придётся всё это выдержать, как бы тяжело это не было, она тихонько вздохнула и опустила свой васильковый взор под пристальным взглядом маленьких кругляшков очков.

«Хорошо…» – невнятно пробубнила она, не зная, с чего начать. – «Хорошо», – уже уверенней добавила она тогда. – «Как зовут вашу дочь?»

«Люба!» – заторопился старик взволнованно. – «Любочкой её кличут! Всецелова Любовь Мирославовна.»

«Год и дата рождения?»

«Первый День Сотворения Мира, разумеется!» – с какой-то досадой ответил старик, и Насте даже показалось, что он вдруг расстроился, будто она не оправдала его ожиданий, но, с другой стороны, трудно было оправдать ожидания человека, который живёт явно в другой реальности и мыслит совершенно иначе, а попросту – сумасшедший; Настя, разумеется, впала в штопор, как и любой нормальный человек на её месте, не зная, что и сказать и как поступить, она замялась и снова опустила глаза, не в силах выносить своё отражение в тёмном стекле дедушкиных очков, дальше она что-то забормотала, мол, извините, такие данные база не примет, нужно что-то конкретное, чтобы сузить возможные параметры поиска, и так далее, и тому подобное, а старичок посмотрел на неё с горьким пониманием, что видно было даже за чёрными очками и, извинившись, откланялся, но, уже почти уйдя, вдруг обернулся и заявил ещё с горечью: – «Сначала Люба… потом Вера, и уже и Надежду вскоре все потеряют, а тогда уже ничего нельзя будет изменить… будет слишком поздно!..»

«Что изменить?..» – совсем опешила Настя.

«Упасть очень легко, милая барышня, куда как проще, чем подняться!.. Всё взаимосвязано в вашем Мире, и поэтому один проступок, как снежная лавина, – увлекает за собой всё новые и новые, и уже забываешь суть, и падаешь, поддавшись общему губительному настроению: забываешь себя и зачем ты здесь вообще… Но я ни в коем случае это вам ни в укор, моя дорогая, скорее, в укор самому себе! Вы уж простите старика – изливаю тут вам свою душу, а кому сейчас, в век прогресса и эволюции, интересны стариковы проблемы!»

«Что вы! всё в порядке, это вы простите, что я не смогла вам помочь!»

«Пустяки… пустяки», – старичок тяжело и горестно вздохнул и ушёл, оставив Настю в неком смятении, не оставившем её весь последующий день, и, понятное дело, что в итоге никакого заказа так и не последовало, потому как старичок был явно не в себе и обратился совсем не по адресу, но это смятение, которое он зародил в душе Насти, заставило её сейчас взять ноутбук и ввести это имя в строку «поиск».

Всецелова Любовь Мирославовна.