Седьмое небо
Шрифт:
Её пальцы застыли над клавиатурой, не решаясь напечатать то, что было нужно напечатать далее…
«Бред какой-то!» – подумала Анастасия, но всё же напечатала: пальцы как будто ожили и уже совсем не нуждались в участии разума, овладев своим собственным интеллектом: «Первый День Сотворения Мира» написала Настя в строке «возраст», и нажала «enter», ноутбук вновь отчаянно зашуршал своими схемами и цепями, пытаясь выудить из недр интернета нужную информацию, но в следующий миг в коридоре раздался звонок в дверь, Настя прислушалась – из соседней комнаты слышался телевизор, из которого раздавались отчаянные
– Ты чего такой кислый, словно весь день лимон ел?
Костя неуверенно вошёл.
– Да нет, нормальный…
– Чаю хочешь? – Настя уже почти закрыла за соседом дверь, но Костя остановил её.
– Может, пойдем, поиграем? Не хочешь? – с надеждой взглянул он на неё исподлобья; Настя несколько опешила от такого тона, неуверенно пожала плечами.
– Пошли, если хочешь, почему нет?..
Костя кивнул.
– Бери гитару, а я за Шуриками пока зайду.
– Хорошо, сейчас иду…
Костя вышел, оставив Настю одну удивляться его настроению, которое Настя не помнила, чтобы за ним водилось раньше, но так или иначе, а она вернулась к себе в комнату, взяла гитару и вышла, оставив ноутбук на диване, уже не думая ни о старичке, ни о его пропавшей дочери Любе, а на экране, тем временем, уже отобразилось, что Всецелова Любовь Мирославовна находится…
…Настя так и не узнала – где, потому что батарейка в компьютере после села, и он выключился, похоронив эту тайну во всемирной электронной паутине.
Через десять минут Костя, Настя и Оба Шурика сидели на лестнице и перебирали, настраиваясь, струны на двух стареньких гитарах, наполняя затхлый подъезд густыми приятными звуками, тёплыми и так завораживающими душу только здесь – в парадках.
– Ну, с чего начнём? – довольно потянулась Шурик, улыбаясь всем своим открытым симпатичным личиком, при этом смешные косички её подрагивали жёлтыми бантами.
– С «Алисы», – авторитетно заявил Шурик, подстраивая гитару.
– Да ну, тебя! – насупилась Шурик. – Вечно мы с этой твоей «Алисы» начинаем! Давайте лучше эту сыграем… «Моя правая нога с края соскользнула! Мне осталось только петь то, что ветром голову надуло!» – весело загорлопанила она.
– Во-во! Это как раз про тебя! Ты за подоконник держись, а то упадёшь! – насупился и Шурик.
Настя улыбнулась этой их распре и не спеша прошлась пальцами по струнам, родив первый аккорд и тихо запев своим чистым, глубоким и мелодичным голосом, от которого замирало сердце и затихала душа, она улыбнулась Костику, весело стреляя в него своими пятикалиберными лучистыми глазищами:
«После трудного дня
Приходит усталость,
И теперь только нужно
Чуть-чуть отдохнуть».
Костя с благодарностью в глазах, смущённо улыбнулся ей в ответ, а Шурик подхватил:
«Нам от прошлых побед
Ничего не осталось,
И ушедших обратно
Уже не вернуть».
Настя
«Мой друг никогда не грустит,
И пьёт эту ночь вместе со мной!»
В целом и в общем получилось душевненько, песня эта действительно подняла Косте настроение на высшую ступень блаженства: что может быть лучше вот такой вот душевной и чуткой заботы друзей, с которыми можно в безопасности скоротать непроглядную питерскую ночь! они помолчали немного, чтобы не разрушить нечаянным словом душевность момента, Костя и Шурик закурили.
– А ты чего, Шура, нам не подголосила? – взглянул на сестру Шурик, выпустив в потолок клуб сизого дыма.
– Я не люблю такие песни… – пожала плечами Шурик, не глядя на Шурика.
– Какие такие?..
– Написанные людьми, которые совершают не очень хорошие поступки… Публичные люди, как их сейчас называют, несут в мир радость и свободу, любовь и надежду, слово Божье! Так?
Шурик напряжённо кивнул.
– Так скажи мне, как человек сделавший гадость одному человеку, может после этого дарить любовь другому, нести в массы Свет Истины?? Как может лицемер петь о любви, а убийца и вор о доброте и сострадании?! Как пьяница и дебошир может воспевать героев и их доблесть?!
– Ты о чём?.. – не понял и Костя, пуская дым колечками.
– Об алиментах она, – подсказала Настя, недовольно отмахиваясь от дыма.
– А-а! – протянул Шурик. – Извечная женская солидарность! Шурочка, в твоём возрасте уже пора бы знать, что мир не делится на чёрное и белое! – пренебрежительно бросил он. – Не суди, Шурочка, не судима будешь! «Даже Небо любому простит его грех, так в праве ль упоминать о нём другие?!» – процитировал он ещё одного публичного человека. – Не лезь, как говорится, не в своё дело!
– А я и не лезу! – огрызнулась Шурик.
– Нет, правда, – кивнул и Костя, туша окурок в жестяной банке, стоящей на подоконнике, – если бы средства массовой информации не голосили об этом на каждом углу, то ты бы жила спокойно и в ус не дула, любила бы эти песни, не о чём не догадываясь! Всё относительно в этом Мире! Откуда ты знаешь, что там у других творческих людей, с которыми ты солидарна, за кулисами, когда они сидят дома в растянутых шароварах? Если они не засветились по телевизору со своими гнусностями, это не значит, что они их не делают, а между тем, творчество их радует миллионы! Да и можно ли, Сашка, верить всему, что написано в газетах и показано по телику! Девяносто процентов – полное враньё!
– Нет, Костичка, – всё предопределено! Раз нужно было всем узнать, что господин Кортник не видит ни зги, так все и узнали! Ты помнишь, что нам Летун говорил третьего дня?.. – взглянула Шура на близнеца.
– Что-что? – недовольно передразнил её брат. – Простую житейско-библейскую истину, никому ненужную и, следовательно, забытую за ненадобностью… Она просто не так красива и впечатляюща, а в наш век цифровых технологий и сумасшедших спецэффектов, это не маловажно!
– Повтори! – нахмурилась Шура.