Шрифт:
Тарасова Татьяна
Небо для талисмана
(роман-фэнтези)
Часть 1.
НАСЛЕДСТВО МУДРЕЦА
Глава 1
Вздох - и огненный глаз Митры, только что торчащий на целую четверть из-за багровой полосы горизонта, провалился в невидимую бездну, в царство мрака, где никогда ещё не бывал человек. Дигон, уверенный в этом так же, как в том, что он - аккериец, покачал головой: какую же зловещую тьму проходит солнце каждую ночь, пока вновь не взойдет над землею? И какой силой обладает оно, если возвращается к людям сквозь сонмы древних демонов, жаждущих пленить его, оставить навеки в смрадном логове своем? Ночная прохлада опустилась к самой траве, увлекая за собою вниз мрак и сон из заоблачной выси. Дигон вытянул из мешка за рукав теплую кожаную куртку на меху - зимнюю форму леведийских наемников - и закутался в нее. Жар от костра отлично согревал его спереди, а волчий мех куртки сзади, так что ночью его могли побеспокоить лишь внезапный дождь да крики праздных дворян и их девиц, что обычно катаются на плоскодонных баржах по темным водам Колота, веселя себя гнусной музыкой и не менее гнусным багесским розовым. Вино сие аккерийцу уже приходилось пробовать: горькое и вязкое, цвета сильно разбавленной крови, с запахом свежей навозной кучи, оно имело все свойства дурман-травы. Вкусивший его попадал, кажется, в иное время и в иной мир. С каждым глотком мозг рассыпался словно песок; в глазах начинали прыгать желтые суслики, коих в Багесе великое множество; ноги и руки немели, но все равно дергались в рваных дикарских ритмах - сопровождалось подобное веселье жутким безумным хохотом и обильным слюнотечением. Похмелье же напоминало воскресение из мертвых, и Дигону тот день запомнился как один из самых печальных в его жизни.
* * *
Когда огонь, жарко и радостно взметнувшись от новой порции сухих веток, осветил все вокруг, Дигон сумел как следует разглядеть свою добычу. По правде говоря, ничего особенно ценного он не выловил. Крепко привязанный к толстой и длинной доске, перед ним лежал рыжий парень лет восемнадцати и таращил на своего спасителя круглые зеленые глаза с кошачьими вытянутыми зрачками. Рот его был забит комком тряпок, но аккериец не спешил их вытаскивать - по слухам багесские крестьяне поступали подобным образом с буйнопомешанными, так что следовало прежде убедиться, что пленник не плюнет в него или не укусит. Опять же по слухам Дигон знал: слюна безумцев заразна, и если не хочешь стать таким же - держись от них подальше. А посему он для начала снял веревку только с ног парня, подождал немного. Тот явно не намеревался брыкаться и пинаться; он лишь слегка пошевелил ступнями, разминая их, попробовал согнуть колени. Несколько вздохов спустя Дигон разрезал все путы на его руках и тощем костлявом теле, а затем и выдернул комок тряпок изо рта, на всякий случай все-таки отскочив на пару шагов в сторону. В следующий же миг выяснилось, что незнакомцу, по всей видимости, более мешал именно кляп, нежели веревки да и все плавание по реке, ибо едва он избавился от затыкавших рот тряпок, как немедленно огласил воздух отборными ругательствами на багесском, Хосийском и тимитском языках. Дигон, который и сам обладал огромным запасом бранных слов разных стран и народов, выслушал его с нескрываемым удовольствием: парень стоил дюжины портовых грузчиков из Пашатура, где аккериец служил три года назад в наемных войсках Патоса Агранского. Выдохшись, рыжий пододвинулся поближе к костру, протянул к жару тонкие, но жилистые и крепкие руки, и соизволил наконец вновь обратить взор на освободителя. В ответ Дигон так же пристально начал разглядывать его. Ничего привлекательного не было в асимметричных чертах нового знакомого, а плутовские глаза тем более усугубляли впечатление. Рот его в закрытом положении представлял собою узкую бледно-розовую полоску, которая, впрочем, тянулась от одного уха к другому и в улыбке обещала ямочки на впалых щеках. Рыжие вымокшие патлы парня не прикрывали ушей, а топорщились в разные стороны; уши, торчащие параллельно плечам, размером превосходили нормальные человеческие - Дигон видел однажды подобные у обезьян в Кезанкийских горах, но покрытые шерстью. Более парень - к его собственному счастью - ничем не походил на обезьян, да и на прочих тварей тоже. В зеленых глазах его светился живой ум - слишком живой, чтобы быть интересным, а тонкие и длинные пальцы свидетельствовали о хорошем происхождении - увы, не слишком хорошем, если судить по ветхой одежде и странному способу путешествия по реке. Чуть согревшись, рыжий степенно оправил полотняную рубаху с прорехами у ворота и под мышками, облепившую его костлявое тело, с жалостью оглядел изорванные в клочья короткие штаны. Затем взор его с любопытством скользнул по немного подмоченному, но все равно истинно королевскому одеянию Дигона: шелковая туника и впрямь когда-то принадлежала повелителю Аграна - её позаимствовал в опочивальне Патоса старый приятель аккерийца Кумбар Простак - особа, приближенная к императору; а тонкий золотой обруч, посверкивающий в черых волосах, подарила его возлюбленная, принцесса Озенна. Бархатные штаны, ранее обладавшие богатым тусклым блеском, а теперь замызганные и покрытые пылью, Дигон приобрел в Канде - столице древнего Эгана, у скупщика краденого. Он же продал ему за бесценок широкий кожаный пояс с медной пряжкой, ножны для меча и дорожный холщовый мешок. Высокие сапоги достались аккерийцу по случаю - по пути к Хосу на него напала шайка разбойников, привлеченная ярким пурпурным цветом плаща делопроизводителя. Их было не больше дюжины, и по виду все обедневшие крестьяне - Дигон без труда обратил их в бегство, но один - здоровый глухонемой детина со злобной тупой мордой - никак не желал убраться, и все бросался на странника с упорством умалишенного, размахивая при этом огромным топором. Пришлось отправить его беситься дальше в Ущелья, а вот сапоги его - прочные и удобные, из хорошей кожи, Дигон забрал себе. Все это великолепие было вмиг отмечено цепким взглядом рыжего. Громко засопев, он уставился в небо, где блистали серебром и перламутром россыпи звезд. Подсвеченный ими, ночной мрак уже не казался таким жутким и черым, зато кривобокие тени деревьев выделились на фоне чуть посветлевшей дали. Аккериец отвернулся от демонстративно зевающего парня, опять завалился на плащ, подложив под голову свой мешок с нехитрым, но все же личным имуществом; локтем правой руки прижимая к земле меч, левую Дигон вытянул так, чтобы она непременно касалась крутого бока кувшина с остатками пива - он не собирался доверять первому встречному, тем более водоплавающему, и тем более рыжему. Но не успел он снова ощутить легкое дыхание сна, как спасенный подал голос, звонкий, хотя и несколько простуженный.
– Дай мне напиться, приятель, и я порадую тебя своим пением.
– Еще не хватало, - буркнул Дигон, без колебания отвергая столь лестное предложение.
– Капитан...
– проворчал рыжий.
– Настоящий капитан. Дай напиться, говорю! В ответ раздался угрожающий рык, против ожидания не повергший рыжего в ужас.
– Точно капитан, - со вздохом констатировал тот, все же не желая отступаться.
– Они все такие. Армия - что возьмешь... Ты сам-то откуда? Не из Аккерии ли?
– Ну, - Дигон приподнялся на локте и посмотрел на этого юнца, так быстро определившего его истинное происхождение. Конечно, он и не думал, что рыжий примет его за странствующего инфанта, но хоть бы за рыцаря...
– Я сразу понял, - благодушно сообщил вполне
– Бывал в Аккерии... Так ты дашь мне напиться, капитан?
– Спустись к реке и пей сколько влезет. Мне не жалко.
– А пива жалко? Дигон погрузился в раздумья. С одной стороны, пива ему было не жалко - в конце концов, он собирается идти вдоль реки, так что смерть от жажды ему не грозит. А с другой стороны... Кто его знает, этого рыжего? Может, он и в самом деле помешанный - ещё отравит пиво своей заразной слюной... А новый знакомый уже тянулся к сосуду с любимым напитком Дигона.
– Пару глотков, не больше. Можно? Тяжелый вздох аккерийца был ему ответом. Ухватив кувшин за бока, парень прильнул к его горлышку губами так жадно, словно после долгой разлуки целовал уста любимой. Сумрачно смотрел капитан, как его прекрасное темное эганское пиво, булькая, потоком низвергается в тощий, но бездонный желудок рыжего недоноска. А недоносок сладостно жмурил свои кошачьи глаза, чавкал и сопел, совсем забыв об обещании ограничиться парой глотков. Наконец Дигон не выдержал и, по звуку определив, что в кувшине осталось не более четверти, отобрал его и поставил обратно в камни.
– Хватит!
– твердо заявил он, не обращая внимания на умоляющий взгляд опрометчиво спасенного им парня.
– Один глото-о-ок... Последний...
– проблеял тот, уже не столько из жажды, сколько из вредности характера.
– Выпей реку, - отрезал аккериец, и решительно улегся на свой плащ спиной к рыжему. Некоторое время ещё были слышны стоны, вздохи и бормотанье незваного гостя, но вскоре он умолк, то ли задремав, то ли просто отказавшись от намерения разговорить капитана. Сквозь ресницы глядя на мерцание ночных светил, Дигон, чей сон уже улетел к кому-то другому, думал о том, как прошла бы ночь, если б вместо рыжего недоноска он выловил из реки юную милашку. Пушистая копна волос - пусть даже рыжих - на узких плечах, тонкие ласковые руки и гибкий стан, тихий нежный голосок, глаза... Какие же глаза? Голубые, как у белокожих канталок? Или карие, блестящие, зовущие, как у агранских горячих красоток? В широкой груди Дигона родился и тут же умер глубокий вздох - свидетельство того, что он не отказался бы и от канталки, и от агранки, и от леведийки, и от хитайки... Даже черые девы таинственного Ло-Дакхе, бывало, коротали ночи в его объятиях, незатейливых, но жарких и диких, как сама суть капитана... Только с дочерью Равира Снежного Колосса, прекрасной, но холодной и жестокой Атали, он не хотел бы встретиться. И сейчас при кратком воспоминании о ней у аккерийца свело скулы. Он словно вновь ощутил в руке клочок её платья, сотканного неземными ткачами из неземных нитей; он словно вновь услышал её голос, подобный нежному и звонкому звучанию тонкострунной арфы, но отравленный ядом презрения к поверженному воину. Тогда Дигон доказал ей и ледяным братьям её, что аккерийский волк даже умирая от ран способен перегрызть глотку врагу, но в душе его с тех пор все тлели искры огня желания - желания обладать Атали, которая ускользнула от него в бескрайнюю пустыню, в царство снега и льда, где холодное дыхание отца её Равира навсегда замораживало живое дыхание земного существа. Куда приятнее оказалось вспомнить принцессу Озенну, жрицу древнего божества, им же потом и убитую, а ещё приятнее Алму, красавицу из Крепара... Душа её тоже переселилась в Ущелья, но в памяти Дигона останется её голос, её улыбка, нежный взгляд милых глаз... Вереницы прекрасных дев проплывали под веками Дигона - в полусне, окутанные дымкой светлого тумана; он помнил всех - и тех, кто оставил след в его жизни, и тех, кто подарил ему лишь ночь... Легкий ветерок перебросил с виска на лицо черую прядь - сие прикосновение было так ласково, будто быстрые пальчики девушки провели по его щеке. Все-таки жаль, что багесским крестьянам не пришло в голову отправить в плавание по Колоту юную красавицу, а не рыжего недоноска... Вскоре, убаюканный тихим треском костра и шелестом листьев, Дигон уснул, и сон его был так хорош, что и душа, растревоженная воспоминаниями, успокоилась...
* * *
В середине ночи чуткий слух капитана опять уловил некий посторонний звук. В первое же мгновение пробудившись, второе и третье он лежал недвижимо, прислушиваясь к тишине. Бульк-хлюп-бульк... И снова бульк-бульк... Яростный рев вырвался из глотки аккерийца. Он молниеносно выбросил вперед правую руку и вцепился в рубаху вора, что пристроился на корточках меж камней и лакал Дигоново пиво с наслаждением сластолюбца, дорвавшегося до женщины после двадцати лет темницы. Жалобный писк его не остановил карающий кулак Дигона: отняв уже почти пустой сосуд и бережно пристроив его в кустах, он коротко и сильно ткнул рыжего в лоб, отчего тот хрюкнул, завалился на кучку красной глины и так замер. Разъяренный капитан, шипя и рыча, сел возле костра. Сон улетучился без следа, словно и не бывало. В глазах плясали то ли искры злости, то ли искры жарких языков пламени - все равно, потому что Дигон сейчас был занят одной мыслью: сразу убить выловленного им придурка или подождать, когда он очнется и все же поведает освободителю смысл своего путешествия по Колоту? А может, пустить его снова плыть по течению? То, что рыжего привязали к доске и швырнули в реку, капитана ничуть не удивляло, - ибо только последний недоумок вынесет возле себя такую гниду - но за какую именно провинность? В задумчивости Дигон смотрел в самый центр костра, на пламенеющие в нем угли, и в голове его понемногу прояснялись затуманенные временем картины: маленький ордийский городок Тхату; прямоугольная площадь у восточных, главных врат; и смуглый человечек небольшого роста, юркий как малек в озере, узкоплечий и узкобедрый, с жалким клочком бородки, задорно торчащим вверх. Он исполнял на раскаленных углях банткату - танец древнего Востока. Угли искрились и шипели под его босыми ступнями, белый шар - око всесущего Митры - жег его голое тело, но под завораживающие звуки бубнов, барабанов и дудок ордиец словно заново рождал удивительные движения банткаты, и сие было так прекрасно, что даже равнодушный к искусству капитан остановился посмотреть на чудо, а потом и пригласил танцора в ближайший кабак отведать ордийской акуры - крепчайшего белого вина, цена которого за кубок равнялась цене целой горсти отборного жемчуга. После первой же бутыли Дигон испытал непреодолимое желание станцевать на раскаленных углях без сандалий, и спасли его от этого неразумного поступка не уговоры посетителей кабака, не зазывные улыбки местных див, но только ещё две бутыли акуры - капитан высосал их до последней капли и мешком свалился на пол, даже не вспомнив о стремлении исполнить аккерийский танец на углях в ордийском городке Тхату. Протяжный стон прервал экскурс в прошлое, заставив тишину испуганно отпрянуть к полосе леса. Дигон обернулся. Рыжая гнида восседала на кочке и пялилась на капитана наглыми зелеными глазами; розовые уши недоуменно шевелились, словно спрашивали: что случилось? кто этот синеглазый исполин, двинувший нашего хозяина по лбу так, что мы с ним упали? С чувством глубокого удовлетворения обнаружил аккериец под взъерошенной челкой рыжего сине-красный отпечаток своего кулака. Фыркнув, он пожал плечами и снова повернулся к костру. Спустя пару вздохов пивной вор осторожными шагами приблизился к нему, робко сел рядом.
– Ты сердишься на меня, капитан?
– в трескучем голосе его, как показалось Дигону, наглости чуть поубавилось. Наверное, стоит дать ему ещё в оба уха - возможно, сие лекарство избавит несчастного от страшной болезни - воровства. Аккериец вовсе не вспоминал сейчас о том, что и сам не далее как предыдущим днем похитил у двух путешественников толстую плоскую лепешку величиной с добрую камбалу, не говоря уже о плаще делопроизводителя, сапогах глухонемого и всех прочих подвигах, за которые каждый город, где он побывал, без колебаний упек бы его на всю жизнь в темницу - если б, конечно, знал имя вора... Ухмыльнувшись, Дигон бросил на парня короткий, ничего не выражающий взгляд. В свете костра его волосы казались красными, а розовые уши прозрачными, как и нежная бледная кожа лица.
– Я весь день плавал по реке... Вода - вот она, рядом, а не достать... Рыжий запыхтел, понимая, что объяснение это никуда не годится ведь капитан освободил его, почему же он не спустился к реке, чтобы напиться, а украл кувшин с пивом? Он решил зайти с другой стороны.
– Два года живу как собака, - печальным голосом сообщил он.
– Кто кусок хлеба швырнет, кто - кость... А о пиве только мечтать приходилось... Вот и не стерпел. Дигон хранил молчание. Ярость его прошла; от вулкана, бушевавшего внутри, остались лишь безобидные пузырьки, но рыжему знать о том было вовсе необязательно.
– Будь по-твоему, капитан, - в волнении выпалил парень.
– Я пойду с тобой!
– И он решительно взмахнул рукой, будто бы спаситель долго уговаривал его, а он не соглашался. Дигон почувствовал, как пузырьки, лопающиеся в его груди, вновь начинают размножаться и кипеть. Остановив на зеленых глазищах долгий сумрачный взор, он медленно, с расстановкой, произнес:
– А разве я звал тебя с собой, рыжая вошь?
– Нет, - ничуть не смутился парень.
– Но позовешь.
– С чего это?