Сеанс

Харвуд Джон

А затем — финальная ирония судьбы: через день или два молния действительно ударяет в Холл. Возможно, Магнус был к тому времени мертв: я очень на это надеюсь — подобной судьбы я не пожелал бы и своему злейшему врагу. Я не верю, что он мгновенно мог обратиться в пепел, как заключил коронер: молния поражала людей на открытом пространстве, и они оставались в живых. Больше похоже, что жар от вспышки молнии воспламенил на нем одежду, и тело медленно выгорало, как бывает в результате самовозгорания, столь ярко описанного у Диккенса; только в этом случае возгорание

произошло в замкнутом пространстве, и потому результат оказался более полным.

Итак, леди и джентльмены, вот и вся история. Нам никогда не узнать, что произошло с Эленор Раксфорд и ее дочерью. Я подозреваю, что обе они лежат в какой-нибудь ненайденной шахте в Монашьем лесу.

Вернон Рафаэл поклонился, а мужчины ответили ему кратким рукоплесканием, в котором я участия не приняла. Пока он говорил, огонь в камине почти догорел, ноги у меня просто заледенели, обещанная разгадка Тайны обернулась ничем. Восхищение Магнусом Раксфордом звучало в его рассказе так ясно, что мне вдруг пришло в голову, что между Верноном Рафаэлом и Магнусом Раксфордом очень много общего.

Я подняла взгляд от пола и увидела, что все мужчины с нетерпением ждут, чтобы я поднялась с места. Мысль о том, что придется выслушивать их дебаты, вдруг показалась мне невыносимой; я не была голодна, пить мне тоже не хотелось, я просто страшно замерзла.

С трудом я поднялась на ноги: казалось, галерея плывет вокруг меня, так что мне пришлось опереться на руку Эдвина. Сопровождаемые встревоженным шепотом, мы прошли по длинной галерее и вышли на еще более мрачную и холодную лестничную площадку, где Эдвин немедленно стал извиняться за мучения этого вечера.

— Это ведь мой собственный выбор — приехать сюда, — ответила я ему, — так что не будем говорить об этом.

Я чувствовала, как он жаждет хотя бы взгляда, хотя бы улыбки, какого-то знака близости, но не была способна откликнуться.

Кто-то успел разжечь камин у меня в комнате и, как только я заперла за Эдвином дверь, я зажгла две пыльные свечи на каминной полке, подтащила складную кровать, насколько посмела, ближе к огню и, не снимая одежды, улеглась в постель, придвинув к себе стул с фонарем. Запах масла и разогретого железа чуть успокаивал, успокаивало и сознание, что Эдвин будет в смежной комнате, между мной и лестничной площадкой.

Тепло постепенно проникало в каждую мою жилку, и я начала понимать, что более всего — помимо тона Вернона Рафаэла — меня расстроило опасение, что он может оказаться прав насчет Нелл: ведь, в конце концов, он сделал свои выводы о том, что Магнус убил (или хотя бы намеревался убить) своего дядю на основании того, что я показала ему. Мне самой мысль о такой возможности никогда в голову не приходила, но эти выводы Вернона выглядели вполне обоснованно, тогда как его объяснение Раксфордской Тайны, кроме нескольких пунктов, было простым повторением отчета коронера.

Однако, если бы я показала ему остальные записи, они лишь укрепили бы его убежденность в том, что Нелл виновна.

И тем не менее было что-то

такое в том, что он сказал, что-то, задевшее во мне некую струну, несмотря на то, что на мою собственную теорию был вылит ушат холодной воды… Да, вот что: если бы Нелл пожелала отдать Клару своему сообщнику, зачем ей было сначала привозить девочку в Холл?

И зачем из всего множества комнат, какие она могла выбрать, она поместила Клару в этот тесный, темный, безвоздушный чулан?

Да затем, что при закрытых дверях никто не мог бы сказать, есть там ребенок или нет!

Я взяла дневник Нелл и записи Джона Монтегю о расследовании и при свете фонаря пробежала взглядом по страницам.

Не было ни одной записи о том, чтобы кто-то еще видел Клару в замке.

Я вернулась к первой странице дневника — дневника, который, как написала Нелл, она не осмелилась начать в Лондоне, опасаясь, что Магнус его найдет. И который она оставила открытым на письменном столе.

Она хотела, чтобы Магнус его нашел! Я обманулась: дневник оказался фикцией, и ничему из сказанного в нем верить было нельзя.

Нет, не совсем так. Все, что касалось неудачи их брака, ее отвращение к мужу, миссис Брайант, все, о чем Магнус мог знать, что он мог проверить, — все это должно было быть правдой, должно было его ранить, задеть за живое, чтобы он, нисколько не усомнившись, поверил и всему остальному.

Клары никогда не было в Холле. Кто-то — горничная Люси? — унес ее прочь, куда-то в безопасное место, а Нелл приехала в Раксфорд-Холл одна. Это, по-видимому, было самой рискованной частью плана — отнести «дитя» (вероятно, куклу, запеленатую в свивальники и одеяла) из экипажа в комнату. Неудивительно, что она так настаивала на том, что все станет делать сама.

Но зачем? В чем смысл такого обмана?

Чтобы все выглядело так, что проклятие Раксфорд-Холла снова оказало свое действие; что она сама и Клара исчезли, унесенные силами тьмы. Нелл придумала последнее «посещение», чтобы «предсказать» судьбу — свою и Клары.

Однако этот ее обман не имел успеха: Магнус просмотрел дневник и тотчас же организовал поиски.

Неужели Нелл решила, что, несмотря на весь его скептицизм, он все же верил в потусторонние силы? Или что другие поверят, даже если он усомнится? И смерть миссис Брайант нарушила ее собственный план?

А как же она намеревалась ускользнуть? Без Клары она могла и пешком уйти. И раз дневник был оставлен с тем, чтобы Магнус его нашел, у нее имелись все резоны уйти, как только забрезжит свет и она сможет видеть, куда ей идти в Монашьем лесу.

Как это Вернон Рафаэл сказал о Магнусе — «гений импровизации»?

Нелл была так погружена в создание иллюзий о себе самой, что и не задумалась о том, как ее дневник может быть использован против нее. Письмо Магнуса, адресованное мистеру Вейтчу, — то, что нашел Джон Монтегю, — оно ведь тоже было фикцией, как и обрывок платья Нелл, застрявший в доспехах. Нелл не возвращалась в Холл, и Магнус вовсе не погиб в замке.