Сеанс

Харвуд Джон

— А вы, мистер Риз, вы составили себе теорию того, что произошло?

— Мне думается, я задавался вопросом, не действовали ли Раксфорды, заранее договорившись между собой… Я хочу сказать, что их отчуждение было лишь видимостью, чтобы заманить в ловушку миссис Брайант с целью вытянуть у нее побольше денег. Если так, то между ними, скорее всего, произошел разрыв… вероятно, Эленор Раксфорд возревновала мужа к миссис Брайант…

— Уверяю вас, что все это — ложные измышления, — горячо возразила я.

— Мисс Лэнгтон, — произнес он, после небольшой паузы, — мне кажется, вы знаете больше, чем… Вы уверены, что вам больше нечего сказать мне такого, что могло бы помочь оправданию моего отца?

— Совершенно уверена, мистер Риз. Давайте просто скажем, что у меня есть собственные резоны желать, чтобы Тайна была разгадана. — В последние несколько минут во мне зародилось огромное

желание пройти по следам Нелл Раксфорд и увидеть Холл собственными глазами. — А это исследование, — спросила я, — сколько времени оно может занять, как вы полагаете?

— Судя по тому, что говорит Рафаэл, — группе может понадобиться пробыть там лишь одни сутки, от силы — двое.

— Но Холл обветшал, в нем никто не живет уже более двадцати лет: как возможно сколько-нибудь удобно устроить там такую группу? Сколько их будет?

— Около полудюжины — это самое большее: все они уже ветераны профессии, мисс Лэнгтон, и привезут все с собой: походные кровати, провизию, спиртовые нагреватели и все такое… Как вы думаете, ваш дядюшка согласится поехать вместе с нами?

— Нет, мистер Риз. Я бы с удовольствием — хотя «удовольствие» вряд ли подходящее здесь слово — сама поехала, чтобы присутствовать на эксперименте, но не знаю, как я смогу присоединиться к группе мужчин без chaperone, [36] а у меня нет подруги, которая захотела бы меня сопровождать.

— Мисс Лэнгтон, если это единственное затруднение, клянусь вам моей жизнью, что стану оберегать вас, как свою собственную сестру.

— Вам придется убеждать в этом не меня, а моего дядю, сэр… Расскажите мне о вашей сестре.

36

Chaperone (фр., тж. англ., употреблялось и в русском языке: шаперон) — компаньонка, провожатая: женщина старшего возраста, сопровождающая незамужнюю девушку на улице или в обществе.

— Гвинет только что исполнился двадцать один год; она примерно вашего роста, мисс Лэнгтон, только не темноволосая, а блондинка. Очень любит читать романы, играет и поет точно ангел.

— Тогда она на меня не похожа: я едва могу сыграть одну-две ноты, а пою так, что это скорее сочли бы божьей карой. Как вы думаете, ей не могли бы разрешить поехать вместе с группой?

По его лицу пробежала тень.

— Боюсь, нет, мисс Лэнгтон. Видите ли, моя мать не одобряет моего стремления ворошить старые сплетни, как она это называет; она так и не простила моего отца за то, что он разрушил нашу семью (опять-таки ее слова) и испортил виды на будущее моей сестры.

— Это вряд ли поможет успокоить моего дядю, — сказала я, — но я спрошу его и посмотрю, что он скажет. А тем временем, мистер Риз, я надеюсь, что все, о чем мы сегодня с вами говорили, останется в строгом секрете. Я напишу вам в ближайшее время.

Вставая с кресла, чтобы попрощаться, я вдруг осознала, что дрожу от усталости — а может быть, от того, чему я только что дала ход.

Я, конечно, могла бы не повиноваться дяде, но мне не хотелось вызвать долгую размолвку между нами, и я не решалась даже намекнуть ему, что я, по-видимому, могу оказаться Кларой Раксфорд, тем более, что от часа к часу я и сама не могла бы сказать, насколько мне в это верится. Точно так же не могла я говорить с ним и о смерти Джона Монтегю, часто занимавшей мои мысли: временами я думала о нем, как если бы он был мне давним и доверенным другом, порой же сердилась на него за предательство. Но потом я вспоминала, как плохо он выглядел в тот день, и мучилась вопросом: а не держался ли он до последнего одной лишь силой воли, пока не смог удовлетворить требования собственной совести? И помимо всего прочего, я знала, что смогу жить в мире с его памятью — и с самой собою — лишь если приму факел, переданный им в мои руки.

Мой дядя был существом достаточно богемным, чтобы не считать отсутствие chaperone непреодолимым препятствием, однако он часто и громогласно сожалел о том, что мистер Монтегю вообще прислал мне все эти бумаги, и мне стоило упорной борьбы с самой собой не пойти ему на уступки. Лишь после того, как он познакомился с Эдвином Ризом (который обедал у нас неделю спустя после первого визита и сумел ему понравиться), дядя, хотя и неохотно, все же дал свое согласие.

Эдвин — мы вскоре стали называть друг друга просто по имени, как хорошие знакомые — приходил ко мне трижды в течение прошедших двух недель под тем предлогом, что нам необходимо обсудить подготовку

к исследованию, запланированному на первую неделю марта, но я все-таки чувствовала в нем более личную заинтересованность. Сила моей реакции на историю Нелл Раксфорд заставила меня осознать, что с тех пор как я поселилась вместе с дядей, я действительно ничего не желала и никто не был мне нужен. Моим единственным стремлением было НЕ чувствовать: никогда больше НЕ страдать от той боли, которая была вызвана чувством безграничной вины и смертельного страха, снедавшими меня после маминой смерти. Наша жизнь с дядей устраивала меня потому, что он желал лишь одного: душевного и физического комфорта, дававшего ему возможность спокойно работать. Я была очень привязана к миссис Тременхир и ее детям, отогревалась в душевном тепле их семейного дома, и тем не менее что-то во мне оставалось невосприимчивым к их искренней ко мне привязанности. Я даже не чувствовала этого отсутствия чувств в самой себе, словно утратила всякое желание есть, но ухитрялась как-то выживать и без этого.

Теперь я снова проснулась и чувствовала взгляды Эдвина украдкой, видела, как меняется цвет его лица, когда мы встречаемся глазами, замечала его попытки набраться смелости и заговорить; все приближало ту сцену, которая — как говорилось в столь многих романах — станет решающим моментом в моем существовании. Эдвин был хорош собой, добр, он обладал поистине женской деликатностью чувств. Я ощущала уверенность, что мне не могут понравиться ни его мать, ни его сестра — нисколько не более, чем могу понравиться им я. Однако из всех молодых людей, с кем мне приходилось встречаться, Эдвин казался мне самым привлекательным. Между его визитами я проводила значительную часть времени в размышлениях о Тайне, снова и снова просматривая записи и дневники в поисках ключа к разгадке, пока мне не пришло в голову хотя бы написать Аде Вудворд, если мне удастся отыскать, где она живет. Нелл писала, что они с Адой больше не так близки, как раньше; а еще она утверждала, что не может просить Джорджа и Аду принять ее: это было до смерти Магнуса. Но ведь прежде они были такими близкими друзьями — с самого детства, и, вероятно, если Аде пришлось бы прочесть дневники, она смогла бы разглядеть в них что-то такое, что пропустила я. Хотя я ничего не говорила об этом Эдвину, мне представлялось, что единственной частью бумаг, которую во что бы то ни стало следовало сохранить в тайне, была последняя часть рассказа Джона Монтегю, и то лишь потому, что — с моей точки зрения — она могла укрепить всеобщее впечатление о Нелл, как о потерявшей рассудок женщине-убийце. В конце концов я решила переписать для Эдвина и Вернона Рафаэла из записей Джона Монтегю его рассказ о первой встрече с Магнусом — вплоть до исчезновения Корнелиуса, и отрицать существование каких-либо других документов. Если бы речь шла только об Эдвине, я могла бы показать ему и все остальное, но я не очень верила в его осмотрительность.

В дядиной библиотеке я отыскала затрепанный экземпляр Церковного справочника Крокфорда за 1877 год и там нашла достопочт. Джорджа Артура Вудворда, проживающего в г. Уитби (Йоркшир), в доме № 7 по Сент-Майкл-клоуз, у храма Св. Михаила. Другого Джорджа Вудворда в справочнике не значилось, однако я не была вполне уверена, что он тот самый Вудворд, поэтому написала по указанному адресу письмо миссис Дж. А. Вудворд, спросив, не та ли она Ада Вудворд, знакомая Эленор Анвин, которую я так стремлюсь разыскать (я писала так, будто мне ничего не известно о Раксфордской Тайне), и если так, то не согласится ли она переписываться со мной. Но прошла неделя, потом две, ответа не было, и я не чувствовала себя способной написать туда еще раз. Оставалась еще только одна возможность — горничная Люси, которой Нелл доверяла, к которой чувствовала расположение. Но ведь я не знала даже ее фамилии, только что ее семья жила в Шропшире, и было это двадцать лет тому назад. Так что мне не оставалось ничего иного, как предаваться размышлениям и считать дни до наступления шестого марта.

— Леди и джентльмены, не желаете ли вы занять свои места? Мы почти готовы начать.

По стенам заметались тени, когда Вернон Рафаэл поднял повыше свой фонарь и повел нас к рядку стульев, установленных как кресла в театральном зале, лицом к доспехам в противоположном конце помещения. В небольшом камине, недалеко от стульев, пылали угли. Хотя огонь здесь горел уже много часов, это произвело совсем мало впечатления на смертельный холод, царивший на галерее. Кроме горящего камина, единственным другим источником света служил канделябр, установленный справа от доспехов и несколько выше них. Еще выше пламя его свечей нечетко отражалось в черноте оконных стекол.