Сеанс

Харвуд Джон

На этой мрачной ноте мы вышли из комнаты и направились в мою гостиную, где съели ланч из приготовленной мною дома большой плетеной корзины. Эдвин набил жерло камина углями так, что там скоро образовалась сплошная пылающая масса, но казалось, даже это пламя было не в силах улучшить его настроение, да и мое тоже: в этом замке, дал он понять, крылось нечто помимо просто промерзших стен; не просто отсутствие живой жизни, но активная враждебность ей. Через некоторое время Эдвин ушел, чтобы продолжить поиски; я намеревалась вернуться в комнату Нелл, но вместо этого осталась сидеть, съежившись в ветхом, пахнущем плесенью кресле, пока не

погрузилась в беспокойные сны, очнувшись от которых, обнаружила, что в комнате уже темно и в мою дверь стучит Эдвин, предупреждая, что остальные члены группы наконец прибыли.

Я старалась не сводить глаз с доспехов, но пламя свечей отвлекало мое внимание. Я не ощущала никакого сквозняка, но то и дело огоньки свечей вдруг начинали колебаться в унисон, словно кто-то проходил по полу под ними. Жар камина заметно ослабевал. Любой звук — скрип стула, потрескивание углей, порой шуршание одежды, — казался непрошеным вторжением в мертвую тишину, царившую на галерее. Сверкающее лезвие меча (который Рафаэл с Вайном, несомненно, тщательно начистили днем) тоже отвлекало на себя внимание от темной массы доспехов, вроде бы поглощавших весь свет, что на них падал.

Или почти весь, так как вдруг стала заметна желтая искорка… нет, две желтые искорки рядом друг с другом в передней части шлема. Они не были похожи на отражение света: они не колебались, когда колебалось пламя свечей, и чем дольше я вглядывалась, тем ярче они горели.

Резкий вздох подтвердил, что не только я, кто-то еще заметил эти искры. Мерцание шло явно изнутри доспехов, сквозь прорези в том месте, где должны были бы находиться глаза Вернона Рафаэла. Я взглянула на Эдвина и увидела на его лице отражение собственного ужаса.

Свет усиливался и менял цвет, темнея и становясь из желтого оранжевым, а затем красным, как кровь. Это были уже не искры, а яростное кроваво-красное сверкание. Пока свет вот так менялся, я вдруг осознала, что слышу тихое, низкое, вибрирующее жужжание, будто бы рядом с нами — целый рой пчел. Я не могла разобрать, откуда оно доносится. Эдвин схватил меня за руку и сделал движение, словно собираясь встать с места, но тут голос — голос доктора Давенанта, как мне показалось, — произнес тихо, но властно: «Не двигайтесь! Рискуете жизнью!»

Ослепительно белый свет вдруг заполнил галерею, в ту же секунду за ним послышался удар грома, потрясший весь дом, и я оглохла и ослепла, в глазах замелькали сверкающие ромбовидные узоры, отделенные друг от друга тонкими, словно отлитыми из свинца сверкающими нитями. Когда это послевидение растаяло, я обнаружила, что все огни погасли и, кроме слабого свечения камина сбоку от меня, на галерее царит полный мрак.

Затем из библиотеки послышались торопливые шаги. На пол упала полоса света — это резко распахнулась дверь библиотеки, и Сент-Джон Вайн, с фонарем в руке, бросился к доспехам и рванул рукоять меча. Пластины раскрылись, луч фонаря осветил доспехи, и тут все мы увидели, что внутри никого нет.

Все присутствующие двинулись вперед, но я так и сидела на своем стуле, опасаясь, как бы меня не подвели ноги. Зажгли побольше свечей; Сент-Джон Вайн шагал взад-вперед у доспехов, ломая руки и повторяя: «Я его предупреждал! Я же его предупреждал!» Потом он повернулся ко мне и, казалось, овладел собой.

— Еще есть шанс, — сказал он. — Вернон взял с меня обещание, что, если такое случится, мы попытаемся его вызвать.

Мы должны попытаться это сделать. Мисс Лэнгтон, если вы, вместе с джентльменами образуете круг, я приведу в действие индукционную машину. Он пожертвовал жизнью, чтобы доказать нам это, — мы не должны его подвести!

Я попыталась что-то произнести, но язык мой мне не повиновался. Эдвин помог мне встать на ноги, остальные тем временем переставили стулья кружком. Сент-Джон Вайн, с мертвенно-бледным лицом, держал фонарь, руководя их действиями. Все свидетели произошедшего выглядели потрясенными и испуганными, за исключением доктора Давенанта, чье лицо оставалось совершенно непроницаемым. Прежде чем я полностью осознала, что происходит, я обнаружила, что сижу между Эдвином по правую мою руку и профессором Чарнеллом — по левую. Я сидела спиной к камину, поэтому мне были видны доспехи, тогда как ни Эдвин, ни профессор Фортескью их видеть не могли.

Сент-Джон Вайн отошел от нас в другой конец галереи, оставив нас почти в полной темноте. Он закрыл передние пластины доспехов и погасил все свечи, кроме четырех, горевших в канделябре, который он водрузил на его прежнее место на полке.

— Соедините руки, — хрипло произнес он, — и сконцентрируйте все свое внимание на Верноне. Молитесь, если вам угодно; все что угодно — только бы его вернуть! — Он прошел в дверь библиотеки и плотно закрыл ее за собой.

Ладонь Эдвина была суха и холодна как лед; рука профессора Чарнелла походила на влажный пергамент. По другую сторону кружка я могла видеть сверкающие глаза доктора Давенанта и слабый отсвет пламени свечей у него на лбу; было слишком темно, чтобы разглядеть что-либо еще. Я вся застыла от пережитого потрясения и боялась, что вот-вот упаду в обморок, но тем не менее могла чувствовать нарастающую в кружке вибрацию — или это у всех нас просто дрожали руки?

Затем пламя всех четырех свечей одновременно дрогнуло и угасло, и мы снова погрузились в непроницаемый мрак.

Кто-то — похоже, профессор Фортескью — бормотал «Отче наш». Он добрался уже до слов «избави нас от лукавого», когда в той стороне, где находились доспехи, возникло слабое свечение, туманный столб света, который на миг повис в пустоте, а затем раскрылся, словно у него развернулись крылья, став мерцающей фигурой; фигура отделилась от самих доспехов, теперь едва различимых за сиянием света, и заскользила по направлению к нам. Лица у нее не было, не было определенной формы, лишь прозрачная пелена света, плывущая над пустотой. Я не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть.

Тут я услышала звук открывающейся двери и приближающиеся шаги. Привидение, заструившись, остановилось.

— Вернон! — вскричал во тьме Сент-Джон Вайн. — Станешь ли ты говорить с нами?

— Мне не… позволено… остаться, — раздался голос, едва слышимый и неотчетливый, но вполне узнаваемый голос Вернона Рафаэла, — но вы не… захотите ли пожать мне… руку… — голос с каждым словом становился все слабее, — …в знак дружбы?

Шаги приблизились; между мной и привидением возник едва различимый человеческий силуэт. Сияние взвихрилось, появилась светящаяся рука — однако ладони у нее не было, лишь пустой рукав, и когда Септ-Джон Вайн попытался схватить эту руку, его собственная ладонь прошла сквозь этот рукав насквозь! С возгласом отчаяния он обеими руками обхватил привидение. На миг человек и дух слились воедино, затем их поглотила тьма, и больше я ничего не помню.