Сделка
Шрифт:
Глава девятнадцатая
— И сразу ушли?
Богдан Тимофеевич Штокало сглотнул и тряхнул головой. Движение далось ему с трудом. Широкая бочкообразная грудь, еще недавно обтянутая милицейским тулупом, теперь была запелената в бинты, сквозь которые проступали красновато-рыжие пятна. Как раз в тех местах, куда попали пули.
— Да, — сипло выдохнул он пересохшим саднящим горлом. — Обедать.
— А потом? Вы вернулись в отделение, потянули
Этот опер, прибывший из Ростова, раздражал сержанта. Молодой, сытый, холеный, он сидел на стуле рядом с кроватью и все спрашивал, спрашивал, спрашивал… Зачем? Что он хотел знать? Кто стрелял? Богдан даже не сумел их различить. В памяти осталась только бесформенная фигура, показавшаяся ему огромной, под самый потолок, темная, безликая, с удивительно четким «макаровым» в руке. А еще в памяти отпечатались желто-белые мгновенные сполохи и сильная боль в груди. И страх. Безумный животный ужас, когда он понял, что умирает.
— Не помню, — сказал Богдан.
— Но если бы вы встретили человека, стрелявшего в вас, вы смогли бы его опознать? — настаивал следователь. — Какой он был? Высокий, низкий? Худой или толстый?
— Не помню я, — упрямо ответил сержант.
Как объяснить им, что он действительно не помнит?.. Что все в нем выгорело дотла. Все воспоминания сожрал ужас. Каким был тот, который нажимал на курок? А каким был Ясенев или Уфимцев? Каким был летчик? Пусто в его памяти, пусто. Даже лиц не осталось. Только темнота и ужас. Ужас и темнота. Запах собственного пота и пороха. Боль и смерть. И ужас.
Следователь повернулся к стоящему за спиной участковому:
— Вы опросили жителей соседних домов?
— Конечно, а как же? — солидно ответил тот. — Никто ничего не слышал.
— Совсем? Такого не бывает.
Участковый развел руками:
— Так первое января же. Все по домам. Праздник отмечают.
— М-да. А тесть Ясенева?
— Он тоже сказал о летчике, но словесное описание дал плохое. Мокрый, вроде бы даже раненый. Сходили в больницу. Врачиха, та, что этого летчика перевязывала, подтвердила: действительно раненый тот летчик был. Портрет тоже обсказать не может. Надо везти обоих в Ростов. Составлять фоторобот.
— Не надо, — донесся от двери жесткий скрипучий голос.
Следователь и участковый дружно обернулись. Богдан с трудом повернул голову. Стоящая у его кровати медсестра удивленно вскинула брови. Как удалось этим двоим войти столь бесшумно? Кто они?
Словно услышав невысказанный вопрос, один из вошедших представился, достав из кармана удостоверение:
— Капитан Сулимо, особый отдел штаба округа.
Следователь поднялся:
— Следователь по особо важным делам Карчин. Это, — он кивнул на участкового, — младший сержант Плотников.
Сулимо кивнул, протянул руку для пожатия:
— Очень приятно.
Второй —
— Лейтенант Юдин.
— Это, стало быть, и есть тот самый сержант, которого ранил наш летчик? — Капитан решительно направился к койке.
— Он самый, — подтвердил следователь. — Но еще пока не доказано, что стрелял летчик.
— Считайте, что уже доказано. На месте происшествия нашли гильзы?
— Да. Мало того, нашли и само оружие.
— Ну? — Сулимо полез в карман кителя, достал какую-то бумагу, развернул, вслух прочел номер. — Совпадает?
— Одну минуточку, сейчас сверюсь. — Следователь открыл кожаный кейс, порылся в нем, сверился с протоколом и кивнул. — Да, все верно. Совпадает.
— Держите. Это справка о том, что Данный пистолет закреплен, согласно личной карточке, за Алексеем Николаевичем Семеновым, который в настоящее время разыскивается особым отделом штаба округа за убийство своего сослуживца — майора Поручика. У нас есть фотография Алексея Николаевича, и, если вы не возражаете, мы сейчас предъявим ее раненому сержанту.
— Вообще-то полагается пригласить понятых и уж в их присутствии…
— Ну так пригласите, — вдруг резко приказал капитан. — Давайте, младший сержант! Позовите кого-нибудь из врачей! И живо!
Сулимо повернулся к раненому.
А Богдан лежал, боясь даже пошевелиться. Ужас, сосредоточенный до сего момента в голове, растекся, словно лопнувшее яйцо, по всему телу, заполнив собой каждую клеточку. Сержанта трясло. Он узнал капитана. И лейтенанта узнал тоже. Их лица проявились сквозь желто-белые вспышки, отчетливые, страшные, сосредоточенно-отрешенные.
…Широкоплечая фигура, сжимающая пистолет, выстрел и отблеск огня на пуговицах пальто…
Богдан вздрогнул. Они пришли, чтобы добить его! Ему захотелось бухнуться с койки и поползти к их ногам, моля о пощаде. Ужас парализовал разум.
Что с того, что тут этот «следах» и раззява участковый? Что они могут против ЭТИХ? Ничего. Они песчинки, пыль. Его, Богдана, убьют, а он так хочет жить… Так хочет… Сильнее всего на свете… Ужас поглотил сержанта целиком, не оставив в человеке ничего человеческого.
Сулимо запустил руку за отворот пальто, и Богдан закричал. Капитан обернулся. Брови его дернулись.
— В чем дело, сержант? Что случилось?
Тот стиснул зубы, мелко затряс головой, прошептал едва слышно:
— Н-ничего.
— Не волнуйтесь, капитан Семенов больше не сможет причинить вам зла. Мы оставим пост у больницы. Двое наших людей будут дежурить круглосуточно. — Сулимо повернулся к следователю и пояснил: — Капитан Семенов — «афганец», воевал в Чечне, ну и… — он улыбнулся скупо, — как говорят, «крыша поехала». Обидно, конечно. Семенов — классный летчик, и вот такая беда.