Сделка
Шрифт:
Поднявшись, Проскурин потянулся, взял тетрадь, вложил в нее полетную карту, клочок, вырванный из карты области, затем показания Алексея, сложил все вместе и отправился в автоматическую камеру хранения. Спустившись в подвал, майор прошел мимо дремлющей дежурной в будке, отыскал пустую ячейку и остановился, прислушиваясь. Где-то совсем рядом раздавались голоса, судя по всему, ссорилась супружеская чета, по проходу прошел грузчик, следом за ним протопал цыганенок в отрепьях, наверняка побирушка. Проскурин положил тетрадку в ячейку, отстегнул «кипарис» и тоже положил его в обитое сталью нутро камеры, туда же отправились обойма и глушитель. Правда, пружинный нож со
В тот момент, когда Проскурин закрывал дверцу, В проход шагнула женщина. Она остановилась на секунду, посмотрела на номер крайней ячейки и прошла дальше. Проскурин постоял немного, глядя в проход, ожидая, что женщина появится снова. Конечно, она могла быть просто пассажиркой, ошибшейся ячейками, но…
«Не суетись и не паникуй, — одернул себя майор, — ты же убедился, что «хвоста» за тобой не было- Не надо дергаться без причины. Излишек осторожности — это тоже плохо».
Он закрыл ячейку, сбил код и зашагал к выходу. По эскалатору поднялся в основной зал ожидания и осмотрелся еще раз.
Слева, возле огромного окна, у игровых автоматов бурлила толпа. Звенели музыкальные колокольчики — редкие выигрыши, трещали, вращаясь, барабаны с нарисованными на них яркими фруктами, живо обсуждались везунки, записывались порядки выпадающих комбинаций, жадно впитывались профессионалами прихоти механической фортуны.
У дверей — столик, заваленный газетно-журнальными листами. Скучающая продавщица, опершись остреньким подбородком о ладонь, читала любовный романчик. В глазах ее застыло мечтательно-коровье выражение тоски и ожидания ураганно-пушечной страсти. На узеньком подоконнике дремал, свернувшись калачиком, закутавшийся в драное пальтецо бомжик. Уборщица мокрой тряпкой развозила по полу грязь, сновали пассажиры, орали, смеялись, ругались.
Проскурин усмехнулся. Обычная вокзальная суета. Есть и широкоплечие «быки», но здесь все же вокзал, а не оперный театр. Вокзал — точка криминогенная. а возле криминогенных точек всегда крутятся потенциальные кандидаты в места не столь отдаленные.
Он поплотнее запахнул пальто и зашагал к стеклянным дверям.
В эту секунду один из игроков наклонился вперед и, незаметным скользящим движением нажав кнопку рации, пробормотал едва слышно:
— Пятерка — всем. Он выходит…
Проскурин на ходу выудил из кармана «Стиморол», вытряхнул на ладонь еще один кубик, понес ко рту, поднимая взгляд, и… замер, оторопев. Белая подушечка, кувыркаясь, полетела на пол. С улицы, толкая стеклянную дверь, в вокзал входили двое. Проскурин узнал их — Сулимо и тот самый парень, что успел метнуться в сторону от надвигающихся «Жигулей» утром на дороге. Оба были во все тех же пальто и костюмах. Сулимо шел первым. Сосредоточенный, глядящий прямо в грудь беглецу и сквозь нее, дальше, в какую-то точку на стене.
— Внимание, скорый поезд номер тридцать пять…
Проскурин моментально отвернулся. Сердце его, словно подстегнутый конь, пустилось в галоп, а в такт галопу запрыгали мысли.
«Попался! Черт, попался!!! Зря автомат оставил в ячейке, но теперь туда нельзя. Там карта Алексея, тетрадь, все. Нельзя! Гадство! Что же делать?»
Он затравленно огляделся. Адреналин заполнил мышцы, и они задрожали в предвкушении напряжения.
«На второй этаж нельзя. Второй этаж — ловушка. Там зажмут. Там смерть… Откуда Сулимо узнал, что он на вокзале? Неужели зевнул «хвоста»? Наверное. Черт!!!»
Проскурин зашагал к дверям, ведущим на платформы. На путях должны быть поезда, а следовательно, и люди. Можно попробовать затеряться
«Для «кипарисов» карманы маловаты, — решил Проскурин, — а для пистолетов — в самый раз».
Он оглянулся и застыл на месте, будто налетев на невидимую стену. Дверь, ведущая на платформы, открылась, и из нее показалась широкоплечая фигура в знакомой униформе — пальто и костюме. Убийца двинулся навстречу жертве, держа, как и двое за спи-ной,_руки в карманах.
Проскурин тихо выматерился.
«Все предусмотрели, твари. Все перекрыли. Значит, конец?»
Он напрягся, готовясь к драке, начал поворачиваться навстречу Сулимо, намереваясь кинуться в бой первым, и вдруг заметил в дальнем углу, за буфетной стойкой, еще одну дверь. Она наверняка вела в кухню, а оттуда должен быть выход на улицу. Как-то же им доставляют продукты? Не через зал же несут. Проскурин быстро зашагал, почти побежал к буфету. Оглянувшись еще раз, заметил: убийцы по-прежнему не спешат, а идут несуетно, словно зная, что никуда беглецу не деться. Разворачиваясь, майор толкнул дородную тетку, увешанную сумками-баула-ми. Тетка взмахнула руками, ойкнула тонко и села на заплеванный пол. Из сумки ало-желтым вдруг хлынула яблочная река. Словно ядра, плоды с веселым стуком раскатились по серо-черному мрамору. Проскурин не успел даже извиниться. Кто-то захохотал.
Тетка беспомощно огляделась и заголосила громко, как пароходная сирена:
— Шо же це робится, а, люди добри? Ото ж хнида, товхнув мэнэ, ховно! Ото ж хад! — И вдруг завопила тонко: — Пиетяаааа!!!
Здоровенный, румяный, как теткины яблочки, Петя уже поспешал на зов, заранее выпучивая для острастки глаза, вздергивая вверх подбородок, складывая губы «бантиком»: «Ты що это робишь, б…?..» Проскурин, не останавливаясь, врубил ему прямой правой точно под приподнятую подкову нижней челюсти. Не хотел, а пришлось. Впрочем, плевать было майору и на тетку, и на Петю, и на их яблоки. Петя, хрюкнув изумленно, отлетел на метр и повалился навзничь, сметая широкой, как просторы Родины, спиной столики и редких пассажиров, решивших перекусить. Посыпались стаканы, еда, картонные одноразовые тарелки. Глухо стукнувшись тускло-зеленым боком, покатилась массивная бутылка, щедро орошая пол мутными багровыми каплями портвейна.
Проскурин не видел этого. Он бежал. А навстречу, из кухни, уже выходил четвертый владелец пальто. Крепкий, коренастый, серьезно-сосредоточенный.
«Потому-то они и не торопятся», — мелькнуло в голове майора.
Проскурин шарахнулся влево и, когда убийца инстинктивно дернулся следом, ударил, целя в острый кадык над чистым отутюженным воротничком. Если бы удар удался, широкоплечий полетел бы вверх тормашками, хрипя расплющенной гортанью, но парень оказался проворным, каким и подобает быть профессионалу. Он мгновенно нырнул под правую руку Проскурина, одновременно блокируя ее, ухватился за запястье и легко, без малейшего напряжения, швырнул фээскашника через спину. Тот даже не успел ничего сообразить. Просто почувствовал, как отрывается от пола и, словно камень, выпущенный из пращи, устремляется вперед, на автоматы с жидкой кофейной бурдой и трижды заваренным чаем, на размытую фигуру вокзальной Мадонны. Он приземлился на стойку грудью, угодив физиономией в бутерброды с зеленовато-серыми котлетами и подвядшими веточками чахлого укропа. Снедь брызнула фонтаном.