Сделка

Вилкс Энни

Вместо того, чтобы предупредить Дариса, я встала сбоку от оконного проема и, делая вид, что повинуюсь, открыла засов рамы и распахнула ее, облегчая задачу пар-оольцу на карнизе. Руки мои дрожали, но я только сжала зубы — и спряталась за занавеской. Я собиралась предупредить Дариса, если бы он не заметил, поэтому я уставилась на уже начавшее светлеть ночное небо, ожидая нужного момента.

Однако Дарис увидел ловкого как тень воина даже раньше меня. В тот же миг, как пар-оолец ударил босыми ступнями по полу, комод задрожал: с той стороны дверь попытались снять с петель. Не заметив меня, воин, занося над головой длинный хлыст, сразу бросился на уже вставшего в боевую стойку Дариса. Дарис ушел от свистящей подсечки и рубанул по плетеной

коже ятаганом, но смог отрубить лишь кончик.

— Это уже интереснее! — выдохнул Дарис, пытаясь достать ловкого и быстрого пар-оольца. Гибкой змеей хлыст обвился у основания лезвия его ятагана, у самой рукояти, и пар-оолец победно дернул хлыст на себя. Только тут он не рассчитал: Дарис не выпустил оружия и с места не сдвинулся, а только резко отвел ятаган к плечу, так, что воин потерял равновесие и, пытаясь остаться на ногах, качнулся, а затем и упал вперед, прямо на ноги одного из телохранителей Изубы.

Уже не глядя, чем все закончится, я все же закричала:

— Дарис! За дверью еще четверо!

И выскользнула в окно.

33.

Его нежная Илиана сейчас мирно спала в своей постели. Келлфер представил, как она трогательно складывает тонкие изящные кисти под подушкой, как жмется щекой к шелку, улыбается во сне. И как она проснется, когда он невесомо поцелует ее в висок, как доверчиво потянется к нему, поймает его в свои объятия. И тогда весь этот жаркий, отвратительный день окончательно останется в прошлом.

Оставалось сделать что должно — и уйти.

На главной площади Караанды теснились люди. Келлфер знал, что простой народ, на каком бы континенте он ни жил, охоч до зрелищ, но тут был удивлен: между жертвенным кострищем, огороженным валунами, и круглыми глиноземными постройками без крыш, где пленников обычно готовили к казни, уже собралось не меньше двенадцати сотен человек, и продолжали подходить еще и еще. Рассветный час в жарком Пар-ооле был так же многолюден, как полдень в Империи Рад, это было самое плодотворное для любых дел время, но религиозные фанатики, бросая свои привычные занятия, приходили на площадь, в надежде то ли на зрелище, то ли на участие в священном обряде.

Жители Караанды не называли пленницу пленницей, на удивление почтительно употребляя другое слово, которое Келлфер перевел для себя как «восходящая».

Мужчины и женщины, одетые в индиговые рубашки и лазурно-голубые накидки, сидели прямо на укрытой неровными деревянными досками земле, не обращая внимания, что красная глина пачкает их одежды. Люди говорили вполголоса, будто опасаясь привлечь к себе внимание, и то и дело воздевали руки к небу в уже знакомом Келлферу жесте — таким пар-оольцы призывали милость богов-вождей, глядящих на своих детей глазами солнца. У многих на коленях лежали украшенные цветами вертушки, которые, как догадывался Келлфер, должны были издавать мерный треск, если их встряхнуть. Некоторое время шепчущий внимательно приглядывался к ним, опасаясь, что они могут оказаться работающими в унисон артефактами — от пар-оольцев можно было бы ожидать подобного — но пока признаков зачарования не видел. С этими предметами пар-оольцы обращались очень бережно: переносили, только завернув в ткань, не клали на землю, не давали детям, а когда один юркий мальчишка протянул руку, чтобы оторвать от вертушки цветок, мать отвесила ему тяжелый подзатыльник. Парень сразу же насупился, но уже мгновение спустя присоединился к другим ребятам, игравшим вокруг глиняных строений.

Дети явно чувствовали себя более раскованно, чем их родители: они шутили, смеялись и пытались забраться на дома приготовления, чтобы заглянуть в круглые окна и увидеть омывание преступницы розовой водой. Они, конечно, все время падали, не в силах удержаться на пологой гладкой глине без выступов — и тут же следующие лезли наверх, не смущаясь. Келлфер напоминал себе, что за желтыми, покрытыми трещинами стенами

не Илиана, а малоумная старуха Зэмба, и что не стоит привлекать к себе лишнего внимания, осаживая любопытных отпрысков этого дикого народа, но когда один из мальчишек все-таки повис на окне, прошептал почти безобидный заговор — и несчастный разжал пальцы и повалился вниз, придавив собой друзей.

«Какой же дикий мирок, — раздраженно думал Келлфер. — Варварство. Если бы не артефакторика, которую им хватило ума признать, они бы сожрали сами себя, как пауки в банке. И это была бы не большая потеря для остального мира».

Медленно поднимавшееся солнце уже прогревало не успевший остыть за ночь воздух.

Чтобы иметь возможность шептать, не пугая местных и не навлекая на себя их гнев, Келлфер был вынужден замотать лицо тканью: так никто не увидел бы, что его губы двигаются. В этой повязке дышалось тяжело, хоть никого она не удивляла: Караанда стояла на границе Великой пустыни Нгигми, и стоило ветру подняться, воздух полнился песком, так что многие закрывали глаза и рот рукавами.

Постепенно раскаляющаяся как сковорода площадь будто расширялась, наполняясь все новыми и новыми людьми. Никаких навесов на этом лобном месте не было. Пар-оольцы покрывали головы платками, спасаясь от солнца. Келлфер держался недалеко от глиняного домика, в котором возносила ему молчаливую молитву Зэмба. Он решил не скрываться с помощью заговора — сотни мелких артефактов могли незначительно повлиять на плетение, и даже мелькнувшего куска голубого полога хватило бы, чтобы все служители храма, сейчас кольцом окружившие площадь, рванулись к нему, выхватывая шесты и сети. Конечно, его бы не поймали, но иллюзия могла спасть — и тогда скорее всего дело обернулось бы очередным крупным конфликтом с Империей Рад, шепчущие которой бросили Пар-оолу дерзкий вызов в самом его сердце.

Конечно, сделать все нужно было чисто. Конечно, это было шепчущему по силам, иначе Келлфер бы и не взялся поправлять допущенную Дарисом ошибку.

Пока Зэмбу купали, Келлфер обошел площадь несколько раз, ища все, что могло бы помешать его планам. Ему никак не верилось, что ни один из служителей храма не принес с собой обнаруживающих ложь амулетов, которых в самом храме было не меньше, чем идолов. Но как один рослые пар-оольцы с уже знакомыми шестами не носили даже бус. Они стояли неподвижно, будто солнце не пекло их непокрытые головы, и не обращали на Келлфера никакого внимания.

В конце концов, Келлфер устроился у входа в дом приготовления, пользуясь небольшим островком тени, и принялся ждать, прикидывая, что будет делать, если пар-оольцы как-то смыли с Зэмбы вместе с пылью его иллюзию. Однако в домике царила тишина — а значит, все было в порядке.

Стоило Келлферу, наконец, устроиться на земле — больше чтобы не выделяться, чем потому, что хотелось присесть — холщовый полог, служивший дверью в круглом проеме глиняного дома, был отдернут, и оттуда быстро, не тратя времени на патетику, вышли два облеченных священной властью пар-оольца. Один из них, главный служитель храма Тысячи богов, держал в руках грубо сбитую, но отполированную маслом деревянную чашу. Келлфер скользнул по круглому бортику взглядом: едва заметно воздух рядом с чашей дрожал, что, безусловно, выдавало присутствие магии, при этом сама чаша выглядела абсолютно обычной, и если бы не этот эффект, шепчущий не определил бы ее природы. Келлфер нахмурился, прикидывая, не пропустил ли он еще какие-то артефакты — и тут же получил ответ на свой вопрос. Второй пар-оолец, державшийся на шаг позади храмовника, поднял вертушку, похожую на те, что так берегли горожане, только больше и окрашенную в карминовый красный цвет. Толпа замолкла, ожидая — и служитель сделал круговое движение, зубчатый шарообразный блок повернулся вокруг ручки, послышался звук. Это были низкие, вибрирующие ноты, отдававшиеся дрожью за солнечным сплетением. Треска как такового не было, только одна мерная, дребезжащая нота.