Сделка
Шрифт:
Я презирала себя, и вместе с тем я хотела жить. Я была недостойным отребьем, богопротивным куском дерьма, но вместе с тем я была живой и нужной. Я могла принадлежать Дарису, желтому герцогу, я могла исчезнуть вместе с ним, и жить в настоящем замке. Я могла бы отдать себя всю ему, кусочек за кусочком, каждый дюйм кожи и волос, если бы он сказал мне сделать это. Ему — и покаянию.
«Ты — моя».
Я понимала, что Дарис не отпустит меня, и что как только я выйду из клетки, его объятия станут новой клеткой для меня. И я мечтала об этом дне.
.
Когда Дарис отправился обратно домой, пообещав напоследок вернуться и спасти меня, я поверила в его мощь.
3.
На
Любого бы на седьмое небо вознесла подобная похвала от старейшего из известных миру шепчущих. Келлфер же, как и было положено умному и рациональному человеку, насторожился. Однако кусок был слишком лакомым, чтобы отказываться от него, и когда Син в своей сухой манере объяснил Келлферу его новые функции, тот выдохнул с облегчением: заниматься политикой, не прерывать связь с другими государствами и тем более держать под контролем многочисленных выпускников вечно занятый Син просто не успевал. «И не хотел», — подсказывало Келлферу чутье. Он мог заменить Сина на этом поприще и, возможно, даже сделать что-то лучше, более прямым и действенным путем, чем те, которыми обычно шел старший директор. Обдумав вынесенное предложение, Келлфер заключил, что Син назначил своим соратником именно его потому, что готов был на многое закрыть глаза ради эффективности — но сам руки пачкать не желал. Келлфер же не считал грязью то, чего предпочитал не замечать Син: действенный метод не мог быть плохим.
У нового директора Приюта Тайного знания не было сомнений, справится ли он. Это было его место, самой судьбой созданная для него ниша, что теперь лишь стало очевидным.
.
Стоило Келлферу сделать глоток замечательного жареного чая, как в дверь уверенно постучали.
— Я очень рад тебя видеть, — улыбнулся Келлфер, обнимая входящего сына. — Я ждал тебя.
Келлтор обнимать в ответ не стал, даже отстранился, будто пережидая неприятный момент. Это укололо Келлфера. Скорее всего, дело снова было в матери Келлтора, Дариде Веронион, младшей дочери желтого герцога. Она и не скрывала, что настраивает сына против отца, просит его называться другим именем и не поддерживать с Келлфером никакой связи. С тех пор, как Келлфер отказался жениться на ней, беременной, Дарида возненавидела прежде любимого мужчину той отчаянной ненавистью, что рождается только из ужасающе всеобъемлющего обожания, и прививала эту ненависть сыну с материнским молоком.
Келлфер вспомнил, как яро растоптал ее чувства в тот день, когда она призналась ему в своем обмане, и это воспоминание как всегда удержало его от того, чтобы нанести Дариде весьма неприятный визит.
Дарида, несмотря на возраст сына, внимательно следила, не навещает ли он Приют. Она легко отпускала свое выстраданное дитятко на фронт, доверяла ему управление землями, на людях слушалась его мнения — но в этом не уступала. Эта мечущаяся
— Как твоя мать? — усмехнулся Келлфер. — Неужели тоже прибыла в Приют?
Келлтор вздохнул.
— Нет. Только я. Она вообще не знает. Можно я войду?
— Конечно, — усмехнулся Келлфер, не скрывая удивления.
Юноша переступил через порог и обвел глазами покои, недавно ставшие Келлферу домом. Отец внимательно следил за сыном: тот рассматривал высокие стены, покрытые рунами, во все глаза, разве что рот не разинул. Ему бы хотелось сказать, что парень просто не привык к магической роскоши, но нужно было признаться, что и сам Келлфер был поражен, увидев эти восхитительные залы.
— Вот так, значит, живут директора Приюта Тайного знания, — присвистнул Келлтор, подходя к массивному камину и беря с полки золотую статуэтку Тасской богини плодородия. — Тут, наверно, все очень дорогое. Мне мама сказала, ты теперь директор. Она говорит, ты так хочешь власти, что готов прислуживать кому угодно, даже таким, как Син. А что тут все такое серое? Или даже директорам нельзя делать стены цветными?
Статуэтка звякнула о камень.
— Келлтор, — устало проговорил Келлфер, садясь за стол из пепельного ясеня. — Ты взрослый парень, тебе уже тридцать девять. Думай своей головой. Приют существует не меньше тысячелетия. Думаешь, руководить им постыдно?
— А ты действительно теперь тут главный? Ты наравне с директором Сином или подчиняешься ему? Мама говорит…
— Келлтор, пожалуйста, прекрати начинать с этого каждую фразу. Это жалко.
Юноша хмыкнул и отвернулся. Замечание отца явно задело его.
— Я не мыслю как моя мать, — оскорбленно сказал он. — Мне видится правильным говорить о ней, когда я с тобой, чтобы ты ее вспомнил.
— Я помню Дариду, — примирительно сказал Келлфер. «И хотел бы забыть — да как получится, если она постоянно шлет письма, в которых ее до сих пор качает от проклятий до просьб навестить Желтые земли» — не добавил он, пощадив чувства сына. Келлтор сощурил глаза. — Ты достаточно хороший сын, ты меня устыдил. И мы можем поговорить о чем-то другом, не поминая ее через слово.
Келлтор некоторое время молчал, делая вид, что заинтересован корешками стоящих на полке книг. Келлфер не торопил его, вернувшись к чаепитию. Наконец, Келлтор заговорил:
— Почему Син решил, что ты достаточно силен, чтобы управлять самым могущественным орденом в мире? — недоверчиво протянул Келлтор. — Мама говорила, ты посредственный шепчущий.
Келлфер не стал отвечать. Не стоило тыкать парню в нос тем, из чего тот унаследовал лишь немногое. К сожалению, выдающегося магического дара у Келлтора не было, и хотя он был очень похож на отца внешне — те же густые пепельно-каштановые волосы крупными волнами, те же зеленые глаза, тот же узкий нос и высокие скулы, тот же мягкий ровный тон кожи — магическим потенциалом, и, что уж скрывать, охочим до власти и вместе с тем нервным характером он куда больше напоминал Дариду. Выражение лица его было избалованным. Келлфер не видел такого изгиба губ в зеркале, и ему не нравилась привычка сына сжимать нос, когда ему возражали. Дарида обожала сына и позволяла Келлтору все — и он вырос, уверенный, что весь мир принадлежит ему.
Келлфер знал, что сын неплохо проявлял себя в дипломатических стратегиях, что участвовал в одной крупной битве и получил награду за храбрость, что при возможности выкупал у Пар-оола рабов и возвращал их в Империю на правах безымянных, и что сам уже управлял небольшой провинцией на юге Желтых земель. Но, несмотря на все его успехи и благородные движения сердца, сызмала взращенное в нем презрение ко всем вокруг, эта привычка смотреть на людей свысока выдавали портящее воспитание, навсегда заложившее в душе Келлтора качества, которыми, как считал Келлфер, обладать мужчине не стоило.