Щит Спэрроу

Перри Девни

— Уже лучше. — Луэлла искоса взглянула на него и, подойдя ко мне, наклонилась, чтобы поцеловать меня в лоб. — Отдохните. Увидимся завтра.

— Я не хочу, чтобы Эви видела меня такой.

— Вам не следует разговаривать, — сказала Луэлла, в то время как Рэнсом рявкнул:

— Не разговаривай.

Несмотря на день, несмотря на ужасы, я улыбнулась.

И от этой улыбки глаза Рэнсома стали зелеными.

Он подошел к кровати, когда Луэлла выскользнула из комнаты. От него пахло лошадьми, ветром и потом. Как от сумасшедшей, напряженной скачки.

Я окунулась

в этот аромат, уткнувшись носом в его грудь, когда он заключил меня в объятия.

Одна рука легла мне на поясницу. Другая зарылась в мои волосы, когда он вдыхал мой запах.

— Я должен был быть здесь.

— Я в порядке, — пробормотала я.

Теперь, когда он был здесь, я была в порядке.

Его руки напряглись, притягивая меня так близко, что Фэйз оказался между нами и издал стон, когда мы сжали его.

Рэнсом взял его за живот и перекинул через свое бедро. Но вместо того, чтобы спихнуть его на пол, как я ожидала, он посадил моего крошечного монстра на мою подушку.

Сегодня он мне не понадобится. Я лучше посплю на груди у Рэнсома.

Если смогу уснуть.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела зеленую кровь и молочно-белые радужки.

— Сегодня я убила человека.

Он выдохнул, целуя меня в макушку.

— Мне жаль.

Даже когда он был здесь, трещины продолжали расти, и увеличивались, и увеличивались.

— Ты помнишь первого человека, которого ты убил?

— Да. Мне было шестнадцать, — сказал Рэнсом. — Он был отчимом Завьера.

Я отодвинулась, чтобы видеть его лицо.

— Правда?

Он кивнул.

— Ты расскажешь мне об этом?

— Тебе нужно отдохнуть.

— Пожалуйста. — Я отчаянно хотела отвлечься. Знать, что я не одинока в этом чувстве.

Рэнсом нахмурился, но смягчился.

— Настоящий отец Завьера умер, когда ему было три года. После траура моей тети мой дедушка устроил брак с сыном дворянина. Гораций. Он был настоящим чудовищем. Научил и меня, и Завьера драться. Он был тем, кто настаивал на том, чтобы Завьер был моим дублером, когда мы были еще мальчишками. Отец согласился. А Горацию нравилось, что его пасынка выставляли напоказ как принца. Настолько, что он хотел, чтобы это было по-настоящему.

— Он пытался убить тебя, — догадалась я.

— Тсс, — пробормотал он, прижимая палец к моим губам. — Я знаю, ты начинаешь нервничать, если больше десяти минут не задаешь ни одного вопроса, но я обещаю рассказать тебе всю историю.

Я закатила глаза, но замолчала.

— В тот день, когда я убил его, Гораций взял нас с собой в лес поохотиться на оленей. Он отправил Завьера в одну сторону, меня — в другую. Затем он погнался за мной и попытался столкнуть со скалы. Ему это почти удалось. Но он был не единственным, кто учил меня драться. Я убил его кинжалом, который хранил в сапоге. Вонзил ему в череп, под подбородок. Иногда по ночам я вижу его лицо. И тогда я задаюсь вопросом, был ли другой выход. Ты никогда не забудешь. Все, что ты можешь сделать, — это продолжать жить.

Я хотела забыть. Хотела выбросить из головы лицо этого человека.

Я хотела знать,

кем он был до появления Лиссы.

Был ли он мужем? Отцом? Была ли где-нибудь в Туре семья, которая оплакивала бы его смерть? Как его звали?

В моем горле снова встал комок, слезы навернулись на глаза. И на этот раз ничто не могло остановить их.

У меня вырвался первый всхлип, такой пронзительный, полный душевной боли, что я чуть не закричала. Затем слезы хлынули потоком, стекая по моему лицу, а рыдания рвались из груди.

— Я держу тебя, — прошептал Рэнсом. — Я не отпущу тебя.

Он этого не сделает.

Сейчас все было бы по-другому. Я изменилась навсегда. Я отрезала что-то от себя этим ножом. Возможно, я и смыла кровь, запятнавшую мои руки, но я буду чувствовать ее до конца своих дней.

По своей воле или по принуждению, я стала убийцей.

Рэнсом обнимал меня так, словно впитывал мою боль в свое тело. Он обнимал меня, пока я оплакивала жизнь, которую оборвала. Пока я оплакивала женщину, которой была до сегодняшнего дня. Он обнимал меня, пока слезы, наконец, не иссякли, пока мое горло не стало гореть так сильно, что онемело.

Он обнимал меня, пока я не заснула.

Пока мы не достигли рассвета нового дня.

Пока трещины, которые, как я боялась, никогда не срастутся, медленно начали затягиваться.

Пятьдесят пять

— Рэнсом, — прошептала я, проводя пальцем по четкой линии его носа. На переносице была небольшая горбинка под моими пальцами.

Это была одна из многих черт, которые я обнаружила в лице моего мужа за последние две недели. Его ресницы были чистейшего черного цвета и мягкие, как перышки. Его шея идеальна для моей головы. Он любил спать с открытым окном, впуская прохладный ночной воздух, и единственная причина, по которой я не замерзала, заключалась в том, что он прижимал меня к себе, окутывая своим теплом от заката до рассвета.

— Рэнсом.

Он хмыкнул, закрыв глаза.

Я поцеловала его в нижнюю часть подбородка, его темная щетина коснулась моих губ.

Его руки скользнули по моей обнаженной спине, нашли завитки моих волос и пропустили их между пальцами.

Волоски на его груди щекотали мои соски, когда он притянул меня ближе, прижимая наши тела друг к другу, стирая все границы.

Наши ноги переплелись под простынями. Я положила одну руку ему на сердце, а другой обхватила твердый изгиб его задницы.

За последние две недели мы провели в моей постели, вплетенные друг в друга, бесчисленное количество часов. Большую часть этих часов я провела, отдыхая. Чтобы прийти в себя. Рэнсом не уходил и почти не отходил от меня, пока мы прятались от мира в моих покоях.

Почти целых две недели ушло на то, чтобы убедить его, что я не стеклянная. Что мне нужно, чтобы он поцеловал меня. Трахнул. Когда прошлой ночью я сказала ему, что со мной нужно обращаться так, будто я не сломлена, он, наконец, смягчился, лаская мое тело пальцами, языком и членом.