Щепотка перца в манной каше
Шрифт:
Македон выставил бутылку на стол. Пассажиры вокруг насторожились, в общем вагоне ведь едем. Выпили мы, зажевали зеленым луком, пошли в тамбур курить.
— Вот так и надо пить, не нажираться, — это я пытался воздействовать на себя и своих товарищей.
— Так пить — только рот пачкать, — брезгливо бросил Завгородний и страшно задвигал желваками на щеках, зло сощурив глаза.
— Закуски все равно нет, — с надеждой в голосе заметил Македон.
— Я сала немного взял, — признался Ничко.
— Что же ты раньше, хохол, молчал?
— Я не хохол, а потомственный
— А я бы выпорол, — мечтательно заметил Вова.
Оторвали мы с Македоном от Вовиного горла Колины руки и пошли в вагон.
— Саня, и что мы с ними наловим? — обратился я к Урмацу.
— Ладно, Аркаша, нам важно на место попасть и посмотреть, как раков ловят. А там уже пошлем их обоих к чертовой матери.
— Надеюсь доедем…
Под кубанское сало водка пошла еще лучше. На третьей бутылке я решил перестать сопротивляться, все равно меня никто не слушал.
— Каждое дело, Аркадий Анатольевич, нужно доводить до конца. Что же нам теперь останавливаться, половину уже выпили, — прочитал мне мораль Завгородний.
— Ты прав, Володя, нет ничего хуже незаконченных дел. Наливай! — согласился я.
Через некоторое время к нам подсел смуглый курчавый брюнет, который с начала пути внимательно изучал нас, я это давно заметил.
— У меня тоже есть водка, возьмите в компанию, — попросил он.
— Садись.
Парень поставил на стол бутылку «Столичной» и выложил несколько белых дырявых пластинок.
— Это еще что такое? — удивились мы.
— Это маца, еврейский пасхальный хлеб.
— Ты еврей что ли? — с угрозой спросил Ничко.
— Да. Вы уж простите.
— Среди евреев тоже порядочные люди встречаются, — сказал миротворец Македонский.
— Только редко, — вставил ехидный Ничко.
— Что-то маца твоя на хлеб не похожа, из чего ее делают? — недоверчиво поинтересовался Вова.
— Мука, вода… — стал перечислять иудей.
— Кровь христианского младенца… — как бы в сторону добавил Ничко.
Коля был убежденным антисемитом и очень любил читать экстремистские брошюрки, которые продают на Невском неопрятные бородатые псевдопатриоты.
— Это неправда! — возмутился наш попутчик.
— Правда, не правда — пей, давай. Тебя как звать-то?
— Александр Бренер.
— Закусывай, Александр, — сказал Македонский и пододвинул Бренеру сало.
— Нам свинью есть нельзя, — заметил Александр, но кусок сала все же сожрал.
— Никак не пойму я, почему все так евреев не любят, — горько посетовал наш попутчик через какое-то время.
— Вы Христа нашего гвоздями к деревяшке прихуячили, — выдвинул обвинение Коля.
— Почему вашего, он что, русский был что ли?
— Да уж, наверное, не еврей, — отрезал Ничко.
Александр на это ничего не ответил, но заскучал, загрустил, вышел в тамбур покурить и пропал.
— Что же ты парня обидел, собака? За что? — наехали мы втроем на Колю.
— У тебя у самого морда жидовская, я тебя давно подозреваю, — высказал мне Ничко. —
— Коля, водки мы тебе больше не дадим, — вынес резюме Македон и демонстративно налил только себе, мне и Володе.
Такого поворота событий Ничко не ожидал.
— Ладно, признаю право евреев на существование, — пошел он на мировую.
— И равноправие, — потребовал Македон.
— И равноправие признаю, — Коля схватил бутылку и быстро налил себе в стакан.
— А ведь мы уже подъезжаем, — Володя высмотрел за окном какие-то свои ориентиры.
Я спрятал последнюю бутылку и закрыл сумку на молнию. Все судорожно сглотнули.
Со станции Сущево мы на попутном грузовике доехали до аэродрома. Купили в кассе билеты и поспешили на посадку. Наш самолет уже был готов к полету и стоял на взлетной полосе. Мы залезли в брюхо кукурузника, там уже сидели две бабки с мешками, они подозрительно нас осматривали. В глубинке не любят чужаков, опасаются. Появился пилот — выгнутая фуражка, черные очки — сокол, а не летчик.
Взревел мотор, и пузатое чудище, медленно покачивая крыльями и грузно переваливаясь, двинулось по полю. Наш «сокол» наращивал скорость, потом поправил очки, что-то коротко бросил в микрофон и стремительно поднял машину в воздух. Полет на кукурузнике не отличается комфортабельностью, этот воздушный лайнер постоянно трясет и бросает из стороны в сторону.
Через двадцать минут мотор заглох, винт перестал вращаться, и самолет круто пошел вниз. Колеса его ударились о землю. Нас, сидящих в салоне, здорово тряхануло. Невозмутимый «сокол» лихо подкатил к деревянной будке с надписью «Аэропорт Ухошино».
Мы вылезли наружу и огляделись. Рачья речка — вот она, метров десять шириной, течение довольно быстрое. Называется Полисть. На ее берегу живописно расположились несколько допотопных ветхих бань, заброшенных, видимо. Чуть дальше — десяток домов, большинство из них заколочены.
— Русь-Матушка… — добавил Володя, имевший явную склонность к поэзии.
— Красоту завтра изучать будем, надо где-то спать, — вернул я своих товарищей на псковскую землю, поближе к реальной жизни.
— В любую незапертую дверь можно заходить и спать, — Вова хорошо знал местные обычаи.
— Ну, пошли тогда.
Выбрали мы уютный сеновал, закопались в сухую пахучую траву и мгновенно заснули. Как ангелы. Утром я продрал глаза, выбрался из сена и вышел из сарая. Что за чудо?! У входа, на лавке, стоит трехлитровая банка молока, свежий деревенский хлеб, огурцы, редиска, зеленый лук. Откуда такое изобилие? От какого щедрого волшебника подарки? Я разбудил Вову с Колей, Македона не нашел. Но вскоре появился и он. Александр, оказалось, давно проснулся и на рассвете отправился налаживать связи с местным населением. В деревне он очаровал всех старушек, одаривших его продуктами животноводства и огородничества. Вот, значит, кто был таинственным волшебником. С собой Македонский привел сухонького дедушку, аборигена.