Сборник стихов
Шрифт:
Так и сказала: - Мне осьмнадцать лет. Меня никто не понимает в доме. И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт! И плачет, не убрав лицо в ладони.
Люблю, как смотрит гневно и темно, и как добра, и как жадна до боли. Я улыбаюсь. Знаю, что - давно, а думаю: давно ль и я, давно ли?..
Прощается. Ей надобно - скорей, не расточив из времени ни часа, робеть, не зная прелести своей, печалиться, не узнавая счастья...
x x x
Сад еще не облетал, только береза желтела. "Вот уж и август настал", я написать захотела.
"Вот
И самодержец души там, где исток звездопада, повелевал: - Не пиши! Августу славы не надо.
Слитком последней жары сыщешь эпитет не ты ли, коль золотые шары, видишь, и впрямь золотые.
Так моя осень текла. Плод упадал переспелый. Возле меня и стола день угасал не воспетый.
В прелести действий земных лишь тишина что-то значит. Слишком развязно о них бренное слово судачит.
Судя по хладу светил, по багрецу перелеска, Пушкин, октябрь наступил. Сколько прохлады и блеска!
Лед поутру обметал ночью налитые лужи. "Вот уж и август настал", ах, не дописывать лучше.
Бедствую и не могу следовать вещим капризам. Но золотится в снегу августа маленький призрак.
Затвердевает декабрь. Весело при снегопаде слышать, как вечный диктант вдруг достигает тетради...
x x x
Завидна мне извечная привычка быть женщиной и мужнею женою, но уж таков присмотр небес за мною, что ничего из этого не вышло.
Храни меня, прищур неумолимый, в сохранности от всех благополучий, но обойди твоей опекой жгучей двух девочек, замаранных малиной.
Еще смеются, рыщут в листьях ягод и вдруг, как я, глядят с такой же грустью. Как все, хотела, и поила грудью, хотела - медом, а вспоила - ядом.
Непоправима и невероятна в их лицах мета нашего единства. Уж коль ворона белой уродится, не дай ей бог, чтоб были воронята.
Белеть - нелепо, а чернеть - не ново, чернеть - недолго, а белеть - безбрежно. Все более я пред людьми безгрешна, все более я пред детьми виновна.
x x x
Я школу Гнесиных люблю, пока влечет меня прогулка по снегу, от угла к углу, вдоль Скатертного переулка.
Дорожка - скатертью, богат крахмал порфироносной прачки. Моих две тени по бокамдве хилых пристяжных в упряжке.
Я школу Гнесиных люблю за песнь, за превышенье прозы, за желтый цвет, что ноябрю предъявлен, словно гроздь мимозы.
Когда смеркается досуг за толщей желтой штукатурки, что делает согбенный звук внутри захлопнутой шкатулки?
Сподвижник музыки ушел где музыка? Душа погасла для сна, но сон творим душой, и музыка не есть огласка.
Не потревожена смычком и не доказана нимало, что делает тайком, молчком ее материя немая?
В тигриных мышцах тишины она растет прыжком подспудным, и сны ее совершены сокрытым от людей поступком.
Я школу Гнесиных люблю в ночи, но более при свете, скользя по утреннему
Влеку суму житья-бытья иному подлежа влеченью, возвышенно бредет дитя с огромною виолончелью.
И в две слезы, словно в бинокль, с недоуменьем обнаружу, что безбоязненный бемоль порхнул в губительную стужу.
Чтобы душа была чиста, и надобно доверье к храму, где чьи-то детские уста вовеки распевают гамму,
и крошка-музыкант таков, что, бодрствуя в наш час дремотный, один вдоль улиц и веков всегда бредет он с папкой нотной.
Я школу Гнесиных люблю, когда бела ее ограда и сладкозвучную ладью колышут волны снегопада.
Люблю ее, когда весна велит, чтоб вылезли летуньи и в даль открытого окна доверчиво глядят певуньи.
Зачем я около стою? Мы слух на слух не обменяем: мой - обращен во глубь мою, к сторонним звукам невменяем.
Прислушаюсь - лишь боль и резь, а кажется - легко, легко ведь... Сначала - музыка. Но речь вольна о музыке глаголить.
x x x
У тысячи мужчин, влекомых вдоль Арбата заботами или бездельем дня, спросила я: - Скажите, нет ли брата, меж всеми вами брата для меня?
– Нет брата, - отвечали, - не взыщите. Тот пил вино, тот даму провожал. И каждый прибегал к моей защите и моему прощенью подлежал.
СТИХОТВОРЕНИЕ,
НАПИСАННОЕ ДАВНЫМ-ДАВНО
Пятнадцать мальчиков, а может быть, и больше, а может быть, и меньше, чем пятнадцать, испуганными голосами мне говорили: "Пойдем в кино или в музей
изобразительных искусств". Я отвечала им примерно вот что: "Мне некогда".
Пятнадцать мальчиков дарили мне подснежники. Пятнадцать мальчиков мне говорили: "Я никогда тебя не разлюблю". Я отвечала им примерно вот что: "Посмотрим".
Пятнадцать мальчиков теперь живут спокойно. Они исполнили тяжелую повинность подснежников, отчаянья и писем. Их любят девушки - иные красивее, чем я, иные некрасивей. Пятнадцать мальчиков
преувеличенно свободно, а подчас злорадно приветствуют меня при встрече, приветствуют во мне при встрече свое освобождение,
нормальный сон и пищу... Напрасно ты идешь, последний мальчик. Поставлю я твои подснежники в стакан, и коренастые их стебли обрастут серебряными пузырьками. Но, видишь ли, и ты меня разлюбишь, и, победив себя, ты будешь говорить
со мной надменно, как будто победил меня, а я пойду по улице, по улице...
x x x
Моя машинка - не моя. Мне подарил ее коллега, которому она мала, а мне как раз, но я жалела ее за то, что человек обрек ее своим повадкам, и, сделавшись живей, чем вещь, она страдала, став подарком. Скучал и бунтовал зверек, неприрученный нрав насупив, и отвергал как лишний слог высокопарнейший мой суффикс. Пришелец из судьбы чужой переиначивал мой почерк, меня неведомой душой отяготив, но и упрочив. Снесла я произвол благой и сделаюсь судьбой моею