Сборник стихов
Шрифт:
По грани роковой, по острию канатаплясунья, так пляши, пока не сорвалась. Я знаю, что умру, но я очнусь, раз надо. Так было всякий раз. Так будет в этот раз.
Исчерпана до дна пытливыми глазами, на сведенье .ушей я трачу жизнь свою. Но тот, кто мной любим, всегда спокоен в зале Себя не сохраню, его не посрамлю.
Измучена гортань кровотеченьем речи, но весел мой прыжок из темноты кулис. В одно лицо людей, все явственней и резче, сливаются черты прекрасных ваших лиц.
Я обращу в поклон нерасторопность жеста. Нисколько
x x x
Потом я вспомню, что была жива, зима была, и падал снег, жара стесняла сердце, влюблена была в кого? во что? Был дом на Поварской (теперь зовут иначе)... День-деньской, ночь напролет я влюблена была в кого? во что? В тот дом на Поварской, в пространство, что зовется мастерской художника. Художника дела влекли наружу, в стужу. Я ждала его шагов. Сморкался день в окне. Потом я вспомню, что казался мне труд ожиданья целью бытия, но и тогда соотносила я насущность чудной нежности - с тоской грядущею... А дом на Поварской с немыслимым и неизбежным днем, когда я буду вспоминать о нем...
ДОМ
Я вам клянусь: я здесь бывала! Бежала, позабыв дышать. Завидев снежного болвана, вздыхала, замедляла шаг.
Непрочный памятник мгновенью, снег рукотворный на снегу, как ты, жива на миг, а верю, что жар весны превозмогу.
Бесхитростный прилив народа к витринам - празднество сулил. Уже Никитские ворота разверсты были, снег валил.
Какой полет великолепный, как сердце бедное неслось вдоль Мерзляковского - и в Хлебный, сквозняк - навылет, двор - насквозь.
В жару предчувствия плохого поступка до скончанья лет в подъезд, где ветхий лак плафона так трогателен и нелеп.
Как опрометчиво, как пылко я в дом влюбилась! Этот дом набит, как детская копилка, судьбой людей, добром и злом.
Его жильцов разнообразных, которым не было числа, подвыпивших, поскольку праздник, я близко к сердцу приняла. Какой разгадки разум страждал, подглядывая с добротой неистовую жизнь сограждан, их сложный смысл, их быт простой? Пока таинственная бытность моя в том доме длилась, я его старухам полюбилась по милости житья-бытья.
В печальном лифте престарелом мы поднимались, говоря о том, как тяжко старым телом терпеть погоду декабря.
В том декабре и в том пространстве душа моя отвергла зло, и все казались мне прекрасны, и быть иначе не могло.
Любовь к любимому есть нежность ко всем вблизи и вдалеке. Пульсировала бесконечность в груди, в запястье и в виске.
Я шла, ущелья коридоров меня заманивали в глубь чужих печалей, свадеб, вздоров, в плач кошек, в лепет детских губ.
Мне - выше, мне - туда, где должен пришелец взмыть под крайний свод, где я была, где жил художник, где ныне я, где он живет.
Его диковинные вещи воспитаны, как существа. Глаголет их немое вече о чистой тайне волшебства.
Тот, кто
Со свалки времени былого возвращены и спасены, они печально и беззлобно глядят на спешку новизны.
О, для раската громового так широко открыт раструба Четыре вещих граммофона во тьме причудливо растут,
Я им родня, я погибаю от нежности, когда вхожу,. я так же шею выгибаю и так же голову держу.
Я, как они, витиевата, и горла обнажен проем. Звук незапамятного вальса сохранен в голосе моем.
Не их ли зов меня окликнул, и не они ль меня влекли очнуться в грозном и великом недоумении любви?
Как добр, кто любит, как огромен, как зряч к значенью красоты! Мой город, словно новый город, мне предъявил свои черты.
Смуглей великого арапа восходит ночь. За что мне честь в окно увидеть два Арбата: и тот, что был, и тот, что есть?
Лиловой гроздью виснет сумрак. Вот стул-капризник и чудак. Художник мой портрет рисует и смотрит остро, как чужак.
Уже считая катастрофой уют, столь полный и смешной, ямб примеряю пятистопный к лицу, что так любимо мной.
Я знаю истину простую: любить - вот верный путь к тому, чтоб человечество вплотную приблизить к сердцу и уму.
Всегда быть не хитрей, чем дети, не злей, чем дерево в саду, благословляя жизнь на свете заботливей, чем жизнь свою.
Так я жила былой зимою. Ночь разрасталась, как сирень, и все играла надо мною печали сильная свирель.
Был дом на берегу бульвара. Не только был, но ныне есть. Зачем твержу: я здесь бывала, а не твержу: я ныне здесь?
Еще жива, еще любима, все это мне сейчас дано, а кажется, что это было и кончилось давным-давно...
ДВА ГЕПАРДА
Этот ад, этот сад, этот зоо там, где лебеди и зоосад, на прицеле всеобщего взора два гепарда, обнявшись, лежат.
Шерстью в шерсть, плотью в плоть проникая, сердцем втиснувшись в сердце - века два гепарда лежат. О, какая, два гепарда, какая тоска!
Смотрит глаз в золотой, безвоздушный, равный глаз безысходной любви. На потеху толпе простодушной обнялись и лежат, как легли.
Прихожу ли я к ним, ухожу ли не слабее с той давней поры их объятье густое, как джунгли, и сплошное, как камень горы.
Обнялись - остальное неправда, ни утрат, ни оград, ни преград. Только так, только так, два гепарда, я-то знаю, гепард и гепард.
x x x
Какое блаженство, что блещут снега, что холод окреп, а с утра моросило, что дико и нежно сверкает фольга на каждом углу и в окне магазина.
Пока серпантин, мишура, канитель восходят над скукою прочих имуществ, томительность предновогодних недель терпеть и сносить - что за дивная участь!
Какая удача, что тени легли вкруг елок и елей, цветущих повсюду, и вечнозеленая новость любви душе внушена и прибавлена к чуду.