Сборник стихов
Шрифт:
Взмыть голой циркачкой под купол! Но я лишь однажды не лгу: бумаге молясь неподкупной и пристальному потолку.
Насильно я петь не умею, но буду же наверняка, мучительно выпростав шею из узкого воротника.
Какой бы мне жребий ни выпал, никто мне не сможет помочь. Я знаю, как Грозен мой выбор, когда восхожу на помост.
Погибну без вашей любови, погибну больней и скорей, коль вслушаюсь в ваши ладони, сочту их заслугой своей.
О, только б хвалы не восстраждать, вернуться в родной неуют, не ведая - дивным иль страшным удел мой потом назовут.
Очнуться живою на свете, где будут во все времена одни лишь собаки и дети бедней
x x x
Ю.Королеву
Собрались, завели разговор, долго длились их важные речи. Я смотрела на маленький двор, чудом выживший в Замоскворечьи.
Чтоб красу предыдущих времен возродить, а пока, исковеркав, изнывал и бранился ремонт, исцеляющий старую церковь.
Любоваться еще не пора: купол слеп и весь вид не осанист, но уже по каменьям двора восхищенный бродил иностранец.
Я сидела, смотрела в окно, тосковала, что жить не умею. Слово "скоросшиватель" влекло разрыдаться над жизнью моею.
Как вблизи расторопной иглы, с невредимой травою зеленой, с бузиною, затмившей углы, уцелел этот двор непреклонный?
Прорастание мха из камней и хмельных маляров перебранка становились надеждой моей, ободряющей вестью от брата.
Дочь и внучка московских дворов, объявляю: мой срок не окончен. Посреди сорока сороков не иссякла душа-колокольчик.
О запекшийся в сердце моем и зазубренный мной без запинки белокаменный свиток имен Маросейки, Варварки, Ордынки!
Я, как старые камня, жива. Дождь веков нас омыл и промаслил. На клею золотого желтка нас возвел незапамятный мастер.
Как живучие эти дворы, уцелею и я, может статься. Ну, а нет - так придут маляры. А потом приведут чужестранца.
ДАЧНЫЙ РОМАН
Вот вам роман из жизни дачной. Он начинался в октябре, когда зимы кристалл невзрачный мерцал при утренней заре. И тот, столь счастливо любивший печаль и блеск осенних дней, был зренья моего добычей и пленником души моей.
Недавно, добрый и почтенный, сосед мой умер, и вдова, для совершенья жизни бренной, уехала, а дом сдала. Так появились брат с сестрою. По вечерам в чужом окне сияла кроткою звездою их жизнь, неведомая мне.
В благовоспитанном соседстве поврозь мы дождались зимы, но, с тайным любопытством в сердце, невольно сообщались мы. Когда вблизи моей тетради встречались солнце и сосна, тропинкой, скрытой в снегопаде, спешила к станции сестра. Я полюбила тратить зренье на этот мимолетный бег, и длилась целое мгновенье улыбка, свежая, как снег.
Брат был свободен и не должен вставать, пока не встанет день. "Кто он?
– я думала.
– Художник?" А думать дальше было лень. Всю зиму я жила привычкой их лица видеть поутру и знать, с какою электричкой брат пустится встречать сестру. Я наблюдала их проказы, снежки, огни, когда темно, и знала, что они прекрасны, а кто они - не все ль равно? Я вглядывалась в них так остро, как в глушь иноязычных книг, и слаще явного знакомства мне были вымыслы о них. Их дней цветущие картины растила я меж сонных век, сослав их образы в куртины, в заглохший сад, в старинный снег.
Весной мы сблизились - не тесно, не участив случайность встреч. Их лица были так чудесно ясны, так благородна речь. Мы сиживали в час заката в саду, где липа и скамья. Брат без сестры, сестра без брата, как ими любовалась я! Я шла домой и до рассвета зрачок держала на луне.
Когда бы не несчастье это, была б несчастна я вполне.
Тек август. Двум моим соседям прискучила его жара. Пришли, и молвил брат: - Мы едем.
– Мы едем, - молвила сестра. Простились
Затем пришло письмо от брата: "Коли прогневаетесь Вы, я не страшусь: мне нет возврата в соседство с Вами, в дом вдовы. Зачем, простак недальновидный, я тронул на снегу Ваш след? Как будто фосфор ядовитый в меня вселился - еле видный, доныне излучает свет ладонь..." - с печалью деловитой я поняла, что он - поэт, и заскучала... Тем не мене отвыкшие скрипеть ступени я поступью моей бужу, когда в соседний дом хожу, одна играю в свет и тени и для таинственной затеи часы зачем-то завожу и долго за полночь сижу. Ни брата, ни сестры. Лишь в скрипе зайдется ставня. Видно мне, как ум забытой ими книги печально светится во тьме. Уж осень. Разве осень? Осень. Вот свет. Вот сумерки легли.
– Но где ж роман?
– читатель спросит. Здесь нет героя, нет любви!
Меж тем - все есть! Окрест крепчает октябрь, и это означает, что тот, столь счастливо любивший печаль и блеск осенних дней, идет дорогою обычной на жадный зов свечи моей. Сад облетает первобытный, и от любви кровопролитной немеет сердце, и в костры сгребают листья... Брат сестры, прощай навеки! Ночью лунной другой возлюбленный безумный, чья поступь молодому льду не тяжела, минует тьму и к моему подходит дому. Уж если говорить: люблю! то, разумеется, ему, а не кому-нибудь другому. Очнись, читатель любопытный! Вскричи: - Как, намертво убитый и прочный, точно лунный свет, тебя он любит?! Вовсе нет. Хочу соврать и не совру, как ни мучительна мне правда. Боюсь, что он влюблен в сестру стихи слагающего брата. Я влюблена, она любима, вот вам сюжета грозный крен. Ах, я не зря ее ловила на робком сходстве с Анной Керн! В час грустных наших посиделок твержу ему: - Тебя злодей убил! Ты заново содеян из жизни, из любви моей! Коль ты таков - во мглу веков назад сошлю! Не отвечает и думает: - Она стихов не пишет часом?
– и скучает.
Вот так, столетия подряд, все влюблены мы невпопад, и странствуют, не совпадая, два сердца, сирых две ладьи, ямб ненасытный услаждая великой горечью любви.
x x x
Как никогда, беспечна и добра, я вышла в снег арбатского двора, а там такое было: там светало! Свет расцветал сиреневым кустом, и во дворе, недавно столь пустом, вдруг от детей светло и тесно стало. Ирландский сеттер, резвый, как огонь, затылок свой вложил в мою ладонь, щенки и дети радовались снегу, в глаза и губы мне попал снежок, и этот малый случай был смешон, и все смеялось и склоняло к смеху. Как в этот миг любила я Москву и думала: чем дольше я живу, тем проще разум, тем душа свежее. Вот снег, вот дворник, вот дитя бежит все есть и воспеванью подлежит, что может быть разумней и священней? День жизни, как живое существо, стоит " ждет участья моего, и воздух дня мне кажется целебным. Ах, мало той удачи, что - жила, я совершенно счастлива была в том переулке, что зовется Хлебным.
x x x
Я вас люблю, красавицы столетий, за ваш небрежный выпорх из дверей, за право жить, вдыхая жизнь соцветий и на плечи накинув смерть зверей.
Как будто мало ямба и хорея ушло на ваши души и тела, на каторге чужой любви старея, о, сколько я стихов перевела!
Капризы ваши, шеи, губы, щеки, смесь чудную коварства и проказ я все воспела, мы теперь в расчете, последний раз благословляю вас!
Кто знал меня, тот знает, кто нимало. не знал - поверит, что я жизнь мою, всю напролет, навытяжку стояла пред женщиной, да и теперь стою.