Сауна

Касянич Юрий

Она вдруг осеклась, растерянно оглядела всех: ухмыляющегося Дана, отрешенного Молчанова, самодовольного Бурова, равнодушного Свиркина - и, не сдержав внезапные слезы, закричала:

– А ведь она права, права, права... Хищники...

И плача, ушла под навес.

Марина огорченно посмотрела на Веру Богдановну.

– Неврастеничка, - буркнул Дан.

Настроение было безнадежно испорчено. Все понуро побрели в баню, собрали вещи, стараясь не задевать друг друга, и обращали взгляды в пустоту. Вскоре приехал Айвар, он тоже помалкивал - видимо, инцидент в бане тоже стоил ему нервной энергии. Группа молча погрузилась, и микроавтобус покатил в сторону Риги.

В открытое боковое стекло вливался аромат скошенных сочных трав, напоминавший по запаху

одеколон.

Съемки так и не начались.

Серьезно заболел Сергей - двусторонняя пневмония.

Буров ходил злой, как черт, - в конфиденциальном разговоре Молчанов сообщил ему, что играть отказывается. На черта ему нужна бывшая жена, новые сплетни и раздраженные крики критики? Колька, однако, в глубине души еще надеялся, что все наладится. Ему не хотелось посылать Жозефину в Москву договариваться насчет замены. На всякий случай он сходил на пару спектаклей местного русского драмтеатра, чтобы составить представление о творческих силах этого коллектива. В качестве запасного варианта он расчитывал пригласить кого-то из рижан. В творческом отношении был доволен только Свиркин, который заполнял образовавшийся вакуум сочинением халтуры - простенькой музычки к мультфильму. Лейтмотив он уже сделал, принялся за вариации, а оркестровку решил сделать по возвращении в Москву.

Через неделю уехала Марина. Она собралась неожиданно, перед вечерним поездом зашла к Бурову и сказала:

– Уезжаю. Когда будет все на мази, дашь телеграмму. А пока поиграю в театре. А если уеду на гастроли - ищи.

Естественно, Буров стал возражать, предложил сняться в отдельных сценах, где Сергей не участвовал, но Марина отказалась.

Подольская буркнула:

– Коля, пусть едет.

– Как ты боишься за свое добро, - беззлобно сказала ей Марина.

"Добро" пребывало на грани отчаяния. Взявшись руками за голову, оно проговорило жалобным голосом, не обращая внимания на побелевшую от злости Жозефину:

– Марина, не подведи меня. Кругом одни предатели. А моего тощего тельца не хватает на все амбразуры.

– Мы рождены, чтоб мучиться на свете, - странно ответила Марина - она пребывала во власти сильнейших впечатлений от событий в финской бане.

Уже садясь в поезд, она поняла, что ей жаль Бурова. И ее твердо принятое решение - покончить с киношными делами, а, быть может, и с актерскими вообще - стало подтаивать, как леденец. Она поняла, что нужна сейчас этому не очень удачливому человеку, и ей стало тревожно и радостно.

...Неужели мне никогда не будет дано освободиться от груза воспоминаний о том, что случилось в бревенчатой баньке на берегу безмятежного озера? А было ли это вообще, ведь, кроме меня, никто ничего не помнит, быть может, я находилась в лунатическом состоянии или видела кошмарный сон? Могла ли моя боль принести счастье или хотя бы облегчение какому-то бесконечно далекому, абстрактно существующему для меня народу? Могла ли я согласиться на этот дикий, решающий, непоправимый шаг? И во имя чего я отказалась от странного предложения? Чтобы продлить и усугубить боль от неудавшейся жизни, которая уже не обещает никаких поворотов к лучшему?.. Об этом и размышляла Марина, сидя в купе спального вагона скорого поезда Рига-Москва, время от времени обмахиваясь платком, потому что было жарко, а проводница еще не включила вентиляцию. Какое-то время она смотрела в окно, но потом ей надоело это непродуктивное занятие, и она откинулась на спину, закрыла глаза и погрузилась в полумрак своей души...

...Она шла сквозь непроглядную графитную ночь, которая, казалось, сыпала черным порошком в глаза. Каблуки негромко стучали по асфальту. Это был незнакомый город - всепоглощающая тьма скрывала приметы жизни. Нигде ни огня. Во тьме раздавался шелест, похожий на шепот, - там угадывались деревья. Возможно, бульвар, подумала Марина. Но почему в городе соблюдается такой жесткий режим экономии энергии? Неужели здесь не бывает ночных прохожих? Ведь нужно узнать, какой это город, чтобы понять, зачем я сюда попала. Вдалеке показался огонек, зеленоватый,

маленький, тусклый, неживой. Словно гнилушка. Марина обрадованно ускорила шаг. Вскоре послышался нарастающий шум мотора, огонек стал ярче и крупнее. Марина поняла - такси. Она метнулась наперерез ходу машины и отчаянно замахала руками. Это был риск - машина шла с погашенными огнями. Водитель скорее почувствовал, чем увидел ее, и включил дальний свет - лучи полоснули наклоненную фигуру женщины. Пронзительно завизжали тормоза, машину занесло. Марина бросилась к ней и закричала в опущенное боковое стекло: "Какой это город? Довезите меня до аэропорта!" Водитель промолчал, медленно повернулся и вытащил фиксатор задней дверцы, приглашая сесть в машину. Марина рванула дверцу, уже занесла ногу, чтобы опуститься на заднее сиденье, как вдруг увидела, что вместо сиденья зияет бездонная пропасть. Холодным ужасом, вековой сыростью подвалов инквизиции или азиатских зинданов повеяло из непонятного провала. Марина безумно закричала, обратив лицо свое к водителю. Он молчал. Луна, которая внезапно вынырнула из плотных ночных туч, скупо облила его жесткие скулы мертвым светом. Пристально вглядевшись в пергаментное лицо, она узнала его: Синий! Марина с силой захлопнула дверцу, и машина тотчас же унеслась в ночь, обдав ее наркозным запахом бензина...

За окном нудно мелькали равномерно расположенные вдоль железнодорожного полотна телеграфные столбы и опоры линии электропередачи. Марина, скомкав носовой платок, промокнула выступившие капельки пота.

Стремительно переодевшись, она приняла таблетку седуксена и уснула под аритмичный стук колес фирменного поезда.

Теплый, сдобренный утренними выхлопными газами воздух Рижского вокзала встретил Марину у вагона.

Она вдохнула и успокоилась окончательно.

Выйдя из такси, Марина медленно поднялась по широкой лестнице старинного шестиэтажного особняка, где она обитала. На площадке четвертого этажа, выложенной темно-вишневыми и зеленоватыми мраморными плитками, перед дверью своей квартиры она остановилась перевести дыхание. "Ну вот я и дома, - радостно подумала она.
– Все позади".

С удовольствием бросить чемодан в прихожей; немедленно - ванна, потом - кофе, и - рассла-а-абленно, блаженствуя, опуститься в объятия кресла, держа чашку в руках.

Зазвонил телефон.

Некоторое время Марина сидела неподвижно. Телефон настаивал. Марина упрямилась. "Меня нет, я в Риге". Телефон звонил. Не выдержав, Марина встала, подошла к аппарату и сорвала трубку. Звонок победно захлебнулся.

– Слушаю.

– Марина, как здорово, что я застал тебя!
– в трубке раздался озабоченный и одновременно обрадованный голос режиссера театра.
– Бросаюсь в ноги! "Мария Стюарт" горит синим пламенем. Сергеева в отпуске, а Сыромятникова с лестницы упала. Теперь ковыляет с костяной ногой. Тебя же вводили в спектакль? Ты прилично помнишь роль?

– Вполне, - автоматически ответила Марина, еще не выйдя из расслабленного состояния.

– Вот и отлично! Приезжай в два на репетицию. Ты меня спасаешь!

– Пора основывать спасательную фирму "Полубоярова и К°", - положив трубку, буркнула Марина.
– Ищите спасения только у нас. Срочные формы спасения по двойному тарифу! Там спасала, тут - спасай! Чудеса. Меня бы кто спас...

Она быстрыми глотками допила кофе, немного пометалась по квартире, вызывая в памяти пьесу, пробормотала под нос один монолог Марии Стюарт, потом вышла на площадку и позвонила соседке.

– Мариша, вы вернулись, - в дверях брезжила махонькая, полупрозрачная старушка с печальными глазами.

– Да, я за почтой, Алина Петровна. У нас в съемках - перерыв. Не успела приехать, уже режиссер вызывает в театр на подмену, - с затаенной радостью сказала Марина.

– Тяжелая у вас все-таки работа. От звонка до звонка спокойнее. А почту вашу принесу. Сию секундочку. У меня все аккуратно сложено. Да вы проходите, - было видно, что соседка рада приходу Марины и старается продлить свое неодиночество, зазывая в гости.