Саркофаг
Шрифт:
– Вот всегда так!
– возмущался коротышка, одевая на себя, извоженную в грязи спецовку.
– Когда придумать что-нибудь умное, сразу кричат - где Хулио? А когда одежку делить, про меня все сразу забывают! Свиньи вы, а не друзья, после этого!
Лестничная клетка, всецело принадлежащая вспомогательным службам гостиницы, являла собой жуткий контраст с ее небрежно припудренным фасадом. Потолки и верхняя часть стен, побеленные, как минимум полстолетия тому назад были сплошь покрыты ржавыми разводами многочисленных протечек и устрашающими пятнами черной плесени и грибка. Отвратительная темно-синяя краска,
Поднявшись по истертым ступеням под самую крышу, друзья затаив дыхание, остановились прямо под металлической лестницей, ведущей на крышу. Лаз был закрыт ржавой железной дверцей, запертой на огромный висячий замок. По словам мусорщика, замок уже давно не запирался, а ключ от него были потерян лет сто тому назад. Чердака в здании гостиницы не было. Эту функцию выполнял низенький, так называемый, технический этаж. На нем друзья и укрылись, до поры до времени, чтобы передохнуть и выработать диспозицию. Тем более что до завтрашнего утра, когда на крыше должен был появиться Толстяк, было еще очень далеко.
В конце концов, общими усилиями они пришли к решению, что необходимо захватить летательный аппарат томиноферов, то есть, тороид, как можно раньше. На карту было поставлено слишком много, поэтому любой риск должен был быть сведен к минимуму.
На разведку отправился Стилет в сопровождении захваченного в плен уборщика. Сенсей очень хотел пойти с ними, но Стилет просто и без прикрас объяснил ему, что он рожей не вышел. Гринго, работающий уборщиком, сразу же привлечет к себе ненужное внимание. Поэтому Сенсей, Влад и Хулио остались ждать на техническом этаже.
Стилет, выбравшись на крышу, прищурился от яркого солнца. Держа в руке узкий длинный нож обратным хватом, то есть лезвием к мизинцу он помог выбраться из люка уборщику. Несмотря на то, что тот вроде бы вел себя смирно, неизвестно было, как он себя поведет, едва завидев ксеносервусов.
В этот самый момент, все тороиды за исключением того, который должен был утром стартовать с Толстяком на борту, спешно покидали крышу гостиницы. Из отрывистых фраз, которыми обменивались охранники взлетно-посадочной полосы и пилоты, Стилет понял, что поступил приказ всем свободным тороидам подняться в воздух и начать круглосуточное патрулирование Черного города. Из этого он заключил, что томиноферы искали их.
Никто не обратил внимания на двух грязных замызганных мусорщиков, которые лениво проковыляли к стоящим в дальнем углу крыши мусорным контейнерам. Стилет смог разглядеть, что импровизированный аэродром на крыше гостиницы охраняли всего лишь четверо человек. Насколько он смог понять - это были простые люди, а не прошедшие продвинутую переделку боевые ксеносервусы. Они находились в небольшом вагончике приспособленным под караульное помещение. Их вооружение состояло из старых престарых автоматов Калашникова, стволы и прочие металлические части которых уже давно обтерлись.
Проводив пилотов, охрана ушла к себе в будку. Судя по раздававшимся оттуда звукам, там начиналась очередная пьянка.
Одинокий тороид сиротливо стоял посреди крыши, на телескопических членистых опорах. В его пузатом боку зияла огромная дыра, служившая
Выбравшись наружу они, неторопливо перебрались в сторону тороида. Если бы охранники вдруг полюбопытствовали, что делается на крыше, они не увидели бы ничего подозрительного. Но им было не до этого, веселье в караулке было в самом разгаре. Отключив мусорщика, точно дозированным ударом в челюсть Сенсей связал его и, заткнув рот грязной тряпкой, уложил в один из контейнеров.
После этого по сигналу Стилета все четверо ворвались на тороид. Тактика блицкрига себя полностью оправдала. Застигнутые врасплох капитан корабля и его помощник не смогли оказать никакого сопротивления. Их связали и усадили на пол.
Хулио достав из-за пазухи куртки небольшой плоский пенал, извлек из него шприц и ампулу, наполненную какой-то прозрачной жидкостью. После этого, несмотря на бурные протесты пилотов, он вколол им содержимое шприца, честно разделив его между ними. Все это время Сенсею и Владу пришлось крепко держать строптивых летчиков.
– Что ты нам вколол, ублюдок?
– взревел в ужасе капитан тороида, когда Сенсей перестал затыкать ему ладонью рот.
Пряча пенал обратно в карман, Хулио шкодливо скосил в его сторону глаза и ответил:
– Ничего страшного - это просто яд. Но не стоит так волноваться! Он не действует мгновенно, но если не вколоть противоядие через двенадцать часов процесс отравления организма примет необратимый характер и вас уже ничто не спасет.
– Чего вы от нас хотите?
– после минутной паузы хрипло спросил капитан.
– Вот это уже другой разговор!
– радостно потирая руки, рассмеялся Стилет.
– Мы хотим от вас лишь одного - сотрудничества!
– 14 -
Германия,
концентрационный лагерь Дахау,
1945 год.
Константин не мог отвести глаз от того во что превратился бравый гауптшутрмфюрер СС Артур Нойберт. Всего мгновение назад это был холеный, уверенный в себе офицер, впрочем, немалую долю уверенности ему придавал 'шмайсер' и то, что стоящие перед ним люди были беззащитны. Один заключенный математик сказал, как-то Константину, что вывел одну любопытную закономерность. Согласно этой формуле, обычный мужчина чувствует себя просто самцом, а мужчина с оружием в руках, ощущает себя самцом в квадрате, со всеми вытекающими отсюда последствиями для окружающих.
Патроны в автомате, которые сжимала мертвая рука Нойберта, кончились, но его указательный палец продолжал упрямо давить на спусковой крючок. Из состояния ступора Константина вывела серия увесистых пощечин, которыми его наградил Огюст. Француз, в отличие от своего русского товарища, соображал и реагировал на изменения окружающей обстановки не в пример быстрее.
– Не стой, как Эйфелева башня!
– зло выкрикнул он ему в лицо.
– Нужно найти грузовик с 'пилой времени'!
Константин провел рукой по лицу и помотал головой. Все произошедшее было настолько фантасмагорично, что он так до конца и не пришел в себя. Решив не заморачиваться, он полностью положился на здоровые рефлексы Огюста и собственный инстинкт самосохранения, который орал ему в ухо, о том, что француз говорит дело.