Саня
Шрифт:
– Давай я тебе помогу, – Валерий схватил ее руку.
– Пусти, не мешай!
Он поймал ее вторую руку, притянул Саню к себе. Она запрокинула лицо и вяло встретила его поцелуй.
– А теперь уходи! – Саня опустилась на рельс и закрыла лицо руками.
Ей вдруг сделалось не по себе, захотелось уйти куда-то, спрятаться, будто она оказалась раздетой и кто-то посмотрел на нее.
– Что с тобой? Ты обиделась? – Валерий наклонился к ней, обнимая ее за плечи.
– Да уйди же ты! – хрипло крикнула Саня.
Он испуганно отпрянул и быстро исчез в темноте.
Она просидела
– Валерий!
Он отозвался совсем рядом, вынырнул из-за какого-то штабеля, так что напугал Саню.
– Ты здесь, оказывается, – только и смогла произнести она.
– Я знал, что ты позовешь.
– Какой ты… умный.
И Саня покорно приникла к нему.
6
Всю эту неделю Саня прожила как в бреду. То чувство, которого она так долго ждала, нахлынуло внезапно. Оно залило ее душу, как в половодье на реке заливает вода не успевший сломаться лед. Больше не было ни сомнений, ни тревожных раздумий, – они опустились на глубину.
Саня не знала, что так же, как несломанный лед обязательно поднимется на поверхность реки, так и сомнения любви, различие взглядов, характеров, совести, погрузившиеся в волны чувства, всплывут обязательно со временем и напомнят о себе.
Саня вся как-то подтянулась и преобразилась даже внешне: не стало тех резких движений, того беспокойного бегающего взгляда: ее серые, прозрачные, как ледок, глаза словно загустели изнутри, стали темнее, мягче. С Валерием они теперь встречались и днем и вечером по нескольку раз и без конца обсуждали подробности предстоящего воскресника, словно в это воскресенье не столбы будут устанавливать, а станет решаться их судьба.
Саня договорилась с начальником звонаревского гарнизона, и тот обещал выделить на воскресник роту солдат. Директор совхоза посулил автомашины для развозки столбов. Сане даже удалось выпросить на городской станции в ресторане две бочки пива.
– Пусть погуляют ребята после праведных трудов.
– Да, да, надо сделать все, чтобы этот день запомнился, – многозначительно произносил Валерий.
Воскресный день выдался на славу: блеклое осеннее солнце, нежный, прозрачный, с холодноватым зеленым оттенком небосклон и легкие серебристые паутинки в головокружительной высоте… Какой необъятный, какой чистый простор! И эта предвестница недалеких морозов – утренняя свежесть; ее пьешь, она отдает живительным ароматом арбуза.
Саня не замечала ни бурой поникшей травы, ни жухлых листьев печально обнаженных лещин. В душе звенела та музыка, что рождалась в этом торжественно-чистом небе; и вольный степной ветер трубил, предвещая приход знакомой и загадочно новой бодрой поры.
Еще ранним утром Саня снова обзвонила всех шефов, напоминая о намеченном воскреснике. «Посмотрим, как мои медведи отзовутся. Поди, из берлог не вылезут», – думала она о станционных работниках. Но, вопреки ее предположениям, они собрались возле дежурки первыми.
– Солнышко небось попарит
– Оно, никак, тоже на воскресник вышло, – поддержал его Кузьмин, также прикрываясь пятерней от солнца.
И все, как по команде, стали смотреть на солнце, прикрываясь лопатами, фуражками, ладонями.
Собрались все обитатели станции: и многочисленные домочадцы Сергункова с дородной Степанидой во главе, и Шилохвостов со своей рыхлой шепелявой супругой, которую все звали Ферой, и Крахмалюк с выздоровевшей и все такой же беззаботной Ривой, стрелочники, сторожа. Пришла и Верка-кассирша с лопатой, в хромовых сапожках, и даже губы не забыла подкрасить.
С той памятной прогулки на Амур кассирша стала появляться тщательно одетой, особенно в присутствии Сани и Валерия. Саня принимала этот вызов молчаливо и держалась с ней официально, строго. Впрочем, нельзя было не обратить внимания на ладную Веркину фигуру, на полные красивые икры, обтянутые тонкими голенищами сапог. «Вырядилась. И это называется на работу, – неприязненно отметила про себя Саня. – Ну и шут с ней. Пусть старается для солдат… А наши-то скажи каким гуртом вывалили! – радовалась она, глядя на сослуживцев. – Вот тебе и единоличники!» И в то же время ей было неловко оттого, что она не верила в их энтузиазм и не понимала, откуда он появился.
– Чего, начальник, не ведешь нас? – крикнула глухая Поля, улыбаясь во весь рот. – Ай на солнце греться будем?
– Будто и не рады лишний раз погреться, – ответила Саня, испытующе глядя на собравшихся.
– Хватит, отогрелись, – отозвался Сергунков. – Вон уж зима на дворе.
– Смотри-ка, солдаты! – радостно крикнул Шилохвостов, подымаясь на цыпочки на рельсе. – Ай да Александра Степановна! Сагитировала.
На бугре из-за степного распадка показалась стройная колонна солдат. На плечах вместо винтовок они несли лопаты.
Стоим на страже всегда, всегда…А если скажет страна труда, —летела вместе с клубами дорожной пыли эта старая дальневосточная песня над пустынной желто-бурой степью, все выше и выше забираясь в поднебесье, где не было уже ни жаворонков, ни стрижей, где повисли одни лишь паутинки, как следы, оставленные белокрылыми стаями лебедей.
Возле дежурки солдаты сложили лопаты и рассыпались вокруг железнодорожников.
– Нам бы хоть по одной девчонке на отделение… для руководства, – крикнул кто-то звонким тенорком, и по солдатской толпе гульнул заразительный хохот.
– Эй, курносая! – обратился к Верке бровастый сержант. – Тебе сапог не жмет в коленке? Возьми мой кирзовый.
– Я портянки не умею накручивать, – обнажая в улыбке мелкие ровные зубы, отвечала кассирша.
– Не горюй, я тебе покажу, как это делается… Вечерком, потемнее…
И снова по толпе волной ударил хохот, заглушая последние слова сержанта.
– А что, может, и в самом деле разобьете своих людей по нашим бригадам? – предложил Сане подтянутый, щеголеватый лейтенант в сваленной набекрень фуражке. – И вашим легче будет, и нам с вами сподручнее руководить вместе…