Саня
Шрифт:
– Да, да. Мне стаканчик водочки. Норма, хе-хе! – У Васюкова весело блеснули глаза. – Я, знаешь ли, насчет деньжат просчитался, маловато прихватил! Ну да мы свои. А насчет суда ты не беспокойся, я уж постараюсь.
– Ладно об этом, дядя Вася. – Сане становилось не по себе; она уже пожалела, что так разоткровенничалась с Васюковым.
– А что же тут такого? Сказано: брат за брата, око за глаз. Или мы не люди?
Васюков долго и тяжело тянул водку, а ел быстро, тарелку за тарелкой, с большим аппетитом. Под конец, когда Саня уже рассчитывалась, он поймал за руку официантку и попросил еще стаканчик.
– Дядя Вася! – укоризненно произнесла Саня.
Он виновато улыбнулся.
– Это я на свои,
– Ну как хотите, я пошла.
– Я сейчас, сейчас! – крикнул ей вслед Васюков.
У входа в правое крыло вокзала, где помещалось отделение дороги, Саню встретил сам Копаев.
– А, проказница! Ну-ка, заходи в кабинет.
Но в кабинете начальник отделения дороги сразу перешел на сухой официальный тон, и у Сани тревожно заныло на душе.
– Что вы там натворили? Я читал докладную записку Косяка. Ведь это же развал! Просто не верится. – Он в упор посмотрел на Саню смоляными навыкате глазами. Тяжелый, широкоплечий, он производил внушительное впечатление; и эти черные с синевой прямые волосы, и крупный желтый, как у грача, нос, и эти глаза… они просто гипнотизировали. И Саня, сжавшись в комочек, робко молчала.
– Пожалуйста, не отмалчивайтесь, – уже мягче добавил он. – Расскажите мне все до мелочей.
И Саня стала рассказывать, сначала сбивчиво, путано, а потом разошлась; она рассказала и о стычке с кассиршей, и о том, какая неприятность из-за Сергункова вышла, и о цистерне с водой, и о незаконной постройке склада, и о том, что установку столбов под электричество приняли за сделку. Только про свою неудачную любовь она ни словом не обмолвилась.
– Это все? – строго спросил Копаев, когда она кончила рассказывать.
Саня потупила взгляд и тихо сказала:
– Все.
Копаев встал.
– Ну что ж, идите на суд. Да держитесь как следует. Я обязательно приду.
Прибывшие начальники станций, диспетчеры всех трех кустов, руководители отделения дороги – все собрались в красном уголке. На повестке дня стояло два вопроса: итоги работы за месяц и суд чести.
Производственное совещание проводил начальник службы движения. Саня забилась в самый угол и была очень довольна, что о ней не упомянули ни слова. «Вот так бы и позабыли про меня. Как хорошо было бы!» – думала она, и ей хотелось, чтобы совещание шло и шло, не прекращалось всю жизнь. Она плохо слушала выступавших; ей казалось, – где-то далеко-далеко от нее, словно в фокусе, рождался тонкий противный звон, затем он все усиливался, нарастал и горячей волной захлестывал ее. Временами Сане чудилось, что кто-то горячо дышит ей в уши, будто хочет сказать нечто важное и не решается. Она зябко вздрагивала и невольно озиралась. «Что это со мной творится?» – спрашивала себя Саня и прятала подбородок в мягкий воротник шерстяной кофточки, связанной Настасьей Павловной. И только когда по всему телу хлынула мелкая безудержная дробь, а по потолку, по стенам поплыли разноцветные светящиеся шары, Саня поняла, что у нее жар. «Этого еще не хватало!» – испугалась она и, крепко ухватившись за стул, пыталась унять дрожь. Из противоположного угла, от черной глянцевитой печки ей старательно подмигивал Васюков: мол, держись! Видно, тепло от печки окончательно укрепило его блаженное расположение духа, и в доказательство тому густо полиловел его рыхлый пористый нос.
Перед судом вошел Копаев и сел сбоку к столу. Теперь за столом остались трое выборных: судья – председатель месткома Серпокрыленко, – женщина квадратного телосложения и, несмотря на свои пятьдесят лет и тучность, очень подвижная; заседатели – начальник локомотивного отдела, подтянутый, щеголеватый, с пышными светлыми усами, и уже хорошо знакомый Сане Косяк. Пришли на суд и все члены комсомольского бюро, бывшие Санины подопечные. Они стайкой расположились вокруг нее и замерли в напряженном ожидании.
Серпокрыленко
– Курилова, у вас есть отвод к членам суда?
– Нет, – хрипло ответила Саня.
– В таком случае товарищеский суд чести объявляется открытым. Пишите, – заметила она секретарше Копаева. – Слово имеет заседатель товарищ Косяк.
Косяк заранее написал свою речь и теперь неторопливо и старательно зачитывал ее.
– Товарищи, так же, как в мире нет ничего необъяснимого, все взаимосвязано и взаимно обусловлено, так и в жизни – возникновение всяких чепе надо искать в поведении ответственных за это товарищей, в отклонениях от норм и законов социалистического общежития. – Косяк сделал короткую передышку и, мельком взглянув сначала на начальника отделения, сумрачно сидевшего у стола, потом на публику, настороженно притихшую, удовлетворенно продолжал: – Пожар произошел по неизвестным причинам и обстоятельствам, но вокзал сгорел, товарищи, по причинам вполне определенным; они слагаются из отсутствия трудовой дисциплины на станции Касаткино, а также из морального разложения Куриловой. В доказательство я приведу вам несколько фактов. Вдумайтесь в них, товарищи.
Косяк начал по пунктам перечислять все Санины нарушения, подробно останавливаясь на каждом. А пунктов этих оказалось великое множество: тут было и нарушение государственных интересов – история с Сергунковым, – и незаконные операции по выписке билетов, и ротозейство – расходование цистерны воды, а потом уход на танцы, – и даже потворство низменным интересам массы – две бочки пива.
Саня слушала его, волнуясь, сдерживая все усиливающийся озноб и новые приливы сильной дрожи. В глазах временами появлялись огненные наплывы, и тогда Косяк отдалялся, становился совсем маленьким, но голос его звучал над Саниным ухом резко и сухо, как выхлопная труба.
– Она, товарищи, вступила даже в сделку со своим ухажером и за столбы, а может, за другие услуги, разрешила построить склад возле главной линии.
– Вы лжете! Лжете! – крикнула наконец Саня, не выдержав.
Серпокрыленко постучала по графину и с минуту строго отчитывала Саню за нарушение порядка. Косяк, опустив руки, снисходительно ждал, и на лице его было написано: за правду я готов и пострадать. Свое выступление он закончил требованием понизить Курилову в должности.
По тому, как все притихли, Саня почувствовала, что заявление Косяка подействовало, и ничего хорошего она не ждала.
Затем попросил слова Васюков. Поднимаясь, он уронил стул и, нагнувшись, долго гремел им.
– Вы скоро там справитесь со стулом? – не выдержала наконец Серпокрыленко.
– Один момент! – бойко ответил Васюков. – Вот так. А теперь и поговорить можно. Да. – Он стоял, опираясь плечом о печку, и блаженная улыбка заливала все его лицо.
Саня только теперь поняла, какая неожиданная неприятность грозит ей от выступления Васюкова, и со страхом ждала, что он скажет.
– Хорошую речь произнес Косяк, ничего не скажешь. А почему? – Васюков покрутил головой и нагнул лоб, словно хотел боднуть кого-то. В зале раздался смешок. – А потому, что все записано, честь честью. Сказано: слово не воробей – вылетит, не поймаешь. А зачем его ловить? Ты его запиши, оно и само никуда не денется.
– Ближе к делу, – прервала его Серпокрыленко.
– К делу и есть, – невозмутимо продолжал Васюков. – Сказано, слово к делу не подошьешь. А Косяк подошьет, потому – понятие имеет. Насчет Куриловой растолковал нам честь честью. Я ей еще давеча говорил: ты, Саня, не беспокойся, все разберут как следует. И я, говорю, за тебя словечко замолвлю. А почему ж не замолвить? Человек она хороший, душевный. Значит, пошли мы с ней в буфет… О чем это я?..
В зале нарастал хохот. Серпокрыленко напрасно стучала о графин.