Сандино

Гонионский Семен Александрович

Начальник «национальной гвардии» генерал Анастасио Сомоса тоже подошел к Сандино. Оли обнялись и обменялись фотографиями с автографами.

В тот же день Сандино вылетел в свою ставку в Сеговию. На следующий день он обратился к своим войскам с воззванием, в котором рассказал о результатах переговоров в Манагуа. 9 февраля партизаны приступили к сдаче оружия.

Хотя по условиям конвенции о мире разоружение армии Сандино должно было длиться три месяца, Сандино сделал это за 20 дней, и 22 февраля состоялась церемония окончательной передачи партизанского оружия правительству Никарагуа. Сто бывших партизан, оставшихся по договору в распоряжении Сандино, получили всего 10 пулеметов, 90

винтовок и 3129 патронов.

Очень скоро Сандино понял, что совершил роковую ошибку.

«Национальная гвардия» начала расправу с безоружными сандинистами. 4 тысячи сандинистов получили охранные грамоты, но эти грамоты некому было предъявлять: жандармы Сомосы расстреливали бывших партизан «при попытке к бегству», сажали в тюрьму «за сопротивление властям».

Борец за свободу, человек открытой души и благородных порывов, Сандино был чужд политическим интригам. Для Сандино закон чести был превыше всего, но для презренных правителей Никарагуа понятия чести не существовало. Так рассуждали в те дни сандинисты, весь обманутый народ.

Однако такое истолкование событий, произошедших в феврале 1933 года и год спустя, в феврале 1934 года, было по меньшей мере наивным. Причины катастрофы, постигшей армию Сандино после ее разоружения, коренились гораздо глубже. Прежде всего сказалась ограниченность задачи, которую ставил Сандино перед народно-освободительной армией: изгнать интервентов и на этом остановиться, не добиваться перерастания антиимпериалистического движения в гражданскую войну. Сандино верил в возможность установления мира в стране, не учитывая, что для полного осуществления политической и экономической независимости Никарагуа надо было вырвать власть из рук реакционной клики, которая всегда была опорой интервентов.

Правда, те многочисленные критики, которые через год после подписания соглашения перешли от бурных восторгов по адресу Сандино к яростным нападкам на него, были, как говорится, «задним умом крепки» и подошли к оценке событий не диалектически, без учета конкретной исторической обстановки. Не следует забывать, что в конце двадцатых — начале тридцатых годов в Латинской Америке еще не созрели условия для коренных социальных преобразований, что рабочий класс и крестьянство всех латиноамериканских стран, и в том числе Никарагуа, не были готовы к последнему, решительному бою. Поэтому шестилетнюю борьбу сандинистов, преодолевших нечеловеческие трудности, разутых-раздетых, почти безоружных, отрезанных от источников снабжения, нельзя оценить иначе, как подвиг.

Весной 1933 года Сандино создал в дельте реки Коко сельскохозяйственную колонию. Под его руководством работали несколько сот бывших партизан. Одиннадцать верных генералов пошли сюда за Сандино в добровольное изгнание. Аугусто был полон самых радужных планов: он хотел расчистить русло реки Коко, чтобы сделать ее судоходной, мечтал создать в этом районе сельскохозяйственные кооперативы.

В феврале 1933 года в ставке Сандино в течение двух недель гостил известный испанский писатель Рамон де Белаустегигоитиа. Его привел сюда глубокий интерес к личности Сандино, который был в ту пору самой популярной фигурой в Латинской Америке.

Белаустегигоитиа, так же как и все другие люди, близко знавшие Сандино, отмечал богатство его внутреннего мира, самбстоятельность и оригинальность мышления. Впоследствии Белаустегигоитиа обнародовал интервью с генералом в книге «В Никарагуа у Сандино» (Мадрид, 1934 год), в которой показал его как национального героя, кумира латиноамериканской молодежи.

«Его темные глаза, — пишет Белаустегигоитиа, — часто светятся добротой к людям, но чаще всего в них затаены глубокая

серьезность и раздумье. Его немного асимметричное угловатое лицо, так же как его манера говорить, свидетельствуют о сильной воле.

Многие считали Сандино примитивным, неотесанным человеком… Но это совершенно неверно: генерал Сандино — натура тонкая и деликатная, человек действия и в то же время провидец; при том, что он не получил систематического образования, даже если бы он не прославился как освободитель родины, он, безусловно, — выдающаяся личность».

Белаустегигоитиа слышал, что в период пребывания в Мексике Сандино интересовался масонством и спиритизмом и в этой связи решил расспросить его, как он относится к религии. Сандино ответил: «Религии остались людям от прошлого, а мы руководствуемся разумом. Нашим индейцам нужны не религия, а знания, культура, чтобы научиться друг друга понимать, уважать и любить».

Сандино любил повторять: «Мы не военные, мы народ, вооруженные граждане. Как только мы получим возможность заняться мирным трудом, все будут учиться, от мала до велика».

Эта тяга к культуре — черта, типичная для Сандино. Он мечтал о том времени, когда сможет всерьез засесть за книги. Особенно интересовала его философия, проблема причинности и взаимосвязи явлений.

Белаустегигоитиа уехал из лагеря Сандино, проникнутый верой в справедливость и успех его трудного дела.

В мае 1933 года Сандино снова выехал в Манагуа для продолжения переговоров с президентом Сакасой. Во время своего пребывания в столице Сандино понял, что «национальная гвардия» фактически вышла из повиновения правительству и Анастасио Сомоса искал лишь случая, чтобы установить личную диктатуру. Обстановка в стране оставалась напряженной. Хоть американцы и ушли из Никарагуа, но их агентура орудовала повсюду, и центром ее была «национальная гвардия» во главе с Сомосой.

Государственный департамент США принял решение заменить своего посланника в Манагуа. Господин Ханна с супругой должны были отбыть со дня на день. Узнав об этом, Анастасио Сомоса не огорчился. Госпожа Ханна сделала для честолюбивого любовника больше, чем могла: он генерал и фактический диктатор Никарагуа. «Кроме того, — размышлял Сомоса, — говорят, жена нового посланника, госпожа Артур Блисс Лейн, тоже не лишена обаяния…» Единственное, что тревожило Сомосу, — это мысль о Сандино. Пока «мужицкий генерал» был жив, не было у Анастасио покоя.

Третьего июня Сандино постигло тяжелое горе: во время родов умерла жена Бланка. Потрясенный несчастьем, Сандино несколько дней провел один, запершись у себя в комнате, предаваясь горестным раздумьям. Он корил себя, что не уберег Бланку, упрекал себя за то, что уделял ей мало внимания. Но что он мог сделать, живя вдалеке от нее, ежедневно, ежечасно рискуя жизнью! Теперь нужно было позаботиться о ребенке, о маленькой Бланке.

Президент Сакаса поддерживал непрерывную связь с Сандино. Он не упускал случая лишний раз заверить его в своей дружбе и обещал всяческую поддержку и помощь. А Сомоса тем временем продолжал расправляться с сандинистами и плести интриги против их вождя. Впрочем, представься ему подходящая возможность, Сомоса постарался бы договориться с Сандино. В декабре он предпринял такую попытку, установив контакт с одним бывшим лейтенантом партизанской армии. Сомоса в разговоре с ним намекнул, что было бы неплохо, если бы два таких популярных в стране человека, как он, Сомоса, и Сандино, заключили союз «против этого старого дурака Сакасы, который разоряет страну». Сомоса облек свой «намек» в довольно конкретную форму: пообещал Сандино в случае его согласия пост военного министра в предполагаемом кабинете.