Самурай

Оловянная Ирина

Гвидо кивнул и ушёл.

— Тебе влетит? — забеспокоился Алекс.

— Нет, и Лео тоже, не найдёт его разъяренный родитель «испорченного Гвидо». А на тебя он вполне может пожаловаться.

— Ну что ж, в конце концов, это я в прошлый раз вышел сухим из воды.

— Алекс у нас настоящий фаталист.

— Какой прошлый раз? — заинтересовался Лео.

Я вкратце рассказал Лео историю спасения Бутса, предупредив, что это до сих пор страшная тайна.

— Ясно, — ухмыльнулся Лео, — ты его действительно испортил. Перестал парень

дрожать как заячий хвост. Безобразие!

— Это не я и не тогда. Дрожать он перестал ещё на Липари.

— Значит, это объединённый флот Джела, Трапани и Кремоны, — закончил мою мысль Алекс, — на него и свалим.

— А всерьёз? Что мы будем делать? — спросил Лео.

— Предупредим храбреца о возможных последствиях; думаю, ему хватит, — ответил я, наблюдая за тем, как несчастный Гвидо бредёт к нашему столику.

Ребята согласно кивнули: Гвидо ещё маленький — двенадцать лет — и глупый, к тому же ему сейчас очень плохо. И он наш друг!

— Тогда пошли отсюда, — предложил Лео.

И мы удалились на поиски подходящего английского газона.

На травке Гвидо аккуратно устроился на животе, а я сел по-турецки: встать из лежачего положения без посторонней помощи я не могу — больно. Гвидо смотрел на меня со страхом и надеждой.

— Прежде чем что-нибудь сказать, — наставительно начал я, — особенно в школе на уроке, подумай! Потому что цена может оказаться такой, которую ты не захочешь платить, например ты можешь остаться один. Если твой отец захочет тебя изолировать, он это сделает. И помочь тебе в такой ситуации будет очень сложно. Я, во всяком случае, пока не знаю, как это можно сделать.

— Угу, — прошептал Гвидо, — я понял, а сейчас?..

— А сейчас — проехали, — твердо заявил Алекс. — А ты во что влип? — обратился он ко мне.

Я вздохнул и начал рассказывать. Умолчал я о заговоре, это не моя тайна, и о Контакте: наплёл, что в комме сработал сигнал тревоги, когда его с меня снимали.

Особенно сильно всех развеселило, как я сам следую своему же, только что данному Гвидо, совету.

— В данном случае это не имело значения, — заметил я.

— Но ты же не знал об этом заранее.

— Кто-то очень древний и очень умный, кажется Отто фон Бисмарк, как-то сказал: «Пусть дураки учатся на своих ошибках, я буду учиться на чужих». Гвидо, ты всё понял?!

— Да, а кто такой Бисмарк?

Я пустился в объяснения. Лео и Алекс до девятнадцатого века ещё не добрались (сейчас оба увлечены Древним Египтом, так же как я когда-то), так что слушали все.

Мы расстались потому, что непобитым членам нашей компании пора было идти на тренировку. Причём Лео мы с Филиппо подбросили на элемобиле прямо к дверям его зала, иначе бы он опоздал.

Вечером мне позвонил Алекс и сообщил, что отец Гвидо на него пожаловался, но, по счастью, обошлось без репрессий, дело в том, что главным и практически единственным грехом Алекса является непобедимая страсть к компьютерному взлому. Его спросили,

учил ли он Гвидо взламывать. «Нет», — честно ответил Алекс. Ну а уточнять, что он научил этому Лео, Алекс не стал. Хм, а меня проф даже ни о чём не спросил! А я не только взламываю, я ещё взрываю все, что взрывается, угоняю катера и элемобили, убегаю в джунгли и лезу на рожон всеми другими способами, какие только могу придумать. И Гвидо кое-что об этом знает. Может, его отец прав? И что мне теперь делать?

Что делать? Что делать? В воскресенье везти друзей на природу: девочки решили научить Терезу лазать по скалам. В ближайших окрестностях Палермо можно обойтись и без охранника, тем более на вооружённом до зубов катере. Я посмеялся над галактическими законами, видимость соблюдения которых Этна до сих пор демонстрирует, мне нельзя владеть маленьким бластером: нет ещё восемнадцати, но нигде не сказано, что мой «Феррари» должен быть безоружен. Так что у меня шесть больших военных бластеров, способных пробить бортовую защиту боевого катера, и пятнадцать ракет.

Глава 5

Все войны, кроме гражданской, пока отменяются, а в ней меня почему-то не хотят задействовать, хотя я уже в пятницу объявил профу, что вполне выздоровел, чтобы спокойно работать в Контакте. Мне это не очень-то нравится: эти люди для профа гораздо опаснее каких-нибудь блаженной памяти Трапани. И я ничего не могу с ними сделать?

— Это слишком грязная работа, Энрик, — заметил проф, — радуйся, что она досталась не тебе.

— Какая разница, кому она досталась? Если она грязная, значит, заляпаны все: и тот, кто приказал, и тот, кто сделал, и те, кто ничего не имеет против!

— И даже те, кто ничего не знает?

— Э-э, наверное, нет.

— Невежество — великая сила! — усмехнулся проф.

— Хм, защитная реакция организма на сложные вопросы: я ничего не знаю и, следовательно, ни в чём не виноват, так?

— Ну примерно.

— А те, кто всё знает?

— Это каждый решает для себя сам.

— Понятно, люди воюют не потому, что одни плохие, а другие хорошие, а потому, что это в природе человека. Едим же мы мясо, хотя с точки зрения коровы — это преступление. Если, конечно, у коровы есть точка зрения. Значит, я должен решить, что такое моя сторона и при каких условиях она остаётся моей? Или безо всяких условий?

— Не должен, но можешь. Вряд ли у тебя не будет условий, их нет только у одноклеточных.

— Насколько я помню историю, на Земле это всегда считалось предательством.

— Да, ну и что? Это просто способ заставить солдата стрелять в чужих детей, вместо того чтобы пристрелить того, кто отдал такой приказ.

— М-мм, значит ли это, что мне не придётся выбирать между интересами корпорации и моей совестью?

— Сегодня не придется.

— Хм, и при этом работа грязнее, чем прикончить какого-нибудь ничего не подозревающего синьора Джела?