Самурай (пер. В.Гривнин)

Эндо Сюсаку

– За всю твою службу… – только и мог он вымолвить, горло перехватило.

Ёдзо не расслышал, что пробормотал Самурай: то ли «за всю твою службу благодарю», то ли «за всю твою службу осуждаю». Продолжая сидеть опустив голову, он почувствовал неуловимое движение – видимо, хозяин вместе с управляющим господина Исиды собрался уходить.

Самурай увидел, что идет снег. Пляшущие в небе снежинки напомнили ему лебедей из Ято. Птиц, которые прилетают из дальних стран и снова улетают в дальние страны. Птиц, видевших множество стран, множество городов. Он почувствовал себя таким же, как они. И вот он отправляется

в другую, неведомую страну…

– Теперь… сопровождать вас буду не я, – послышался неожиданно хриплый голос Ёдзо.

Самурай остановился, повернулся к нему и кивнул. Потом двинулся по темному, поблескивающему коридору в свое последнее путешествие.

День казни был назначен. Накануне Веласко и монаху Луису Сасаде разрешили под присмотром стражника помыться и надеть чистую одежду. По словам стражника, это была «особая милость властей». Их тела исхудали так, что торчали ребра. На последний ужин они получили, тоже в виде особой милости, кроме обычной миски овощей еще по одной тухлой рыбке. Это была их последняя еда, потому что, как объяснил стражник, по существующему правилу приговоренным в день казни завтрака не дают. Причина в том, что у некоторых приговоренных от страха начинается рвота.

– Есть какие-нибудь просьбы? – спросил стражник.

Веласко и Луис Сасада попросили чистой бумаги. Им нужно было написать предсмертные письма.

При тусклом свете, проникающем сквозь решетку, Веласко написал следующее письмо братьям из монастыря на Лусоне.

«Приближается мой последний час. Благодарение Богу, ниспосылающему благодатные дожди Японии – этой бесплодной земле, покрытой скалами. Надеюсь, что вы простите мне мои прегрешения. В своей жизни я совершил немало ошибок. Как человек, не добившийся особых успехов и стремящийся разом решить все, я жду своей мученической смерти за веру. Пусть воля Божия свершается на дикой земле Японии – подобно тому как она свершается на небесах. Простите меня за то, что я не смог до конца выполнить дело, вверенное мне Господом. Забудьте о тех обидах, которые я причинял вам своим тщеславием, своей гордыней. Пусть каждый из вас возделывает поле Господне, пусть окрепнут наши узы во славу Владыки Небесного».

Веласко подумал, что во искупление нанесенных им обид он обязан достойно встретить завтрашний день.

Когда они вручили письма стражнику, в темнице уже воцарилась обычная тьма и холод. Завтра в это время их не будет здесь, а в пустой тюрьме останется та же тьма и тот же холод; стоило Веласко подумать об этом, как он почувствовал себя оскорбленным.

Веласко и Луис Сасада молились, когда послышались приближающиеся шаги и зарешеченная дверь открылась. В колеблющемся пламени свечи появилась плоская рыбья физиономия стражника.

– Заходи.

Послушная приказу стражника, огромная тень склонившись неловко вошла в камеру. Повернувшись к Веласко и Луису Сасаде, тень пробормотала:

– Pax Domini [49].

Из-за темноты им не были видны лицо и фигура нового узника, но от него исходил тот же запах, что и от них.

– Вы падре?

Хриплым голосом он назвал себя – брат Общества Иисуса Карвальо.

– Я сидел в тюрьме Судзуда. Завтра меня казнят вместе с вами.

Он рассказал, что скрывался недалеко от Нагасаки, но в конце прошлого года

был схвачен, а теперь переведен сюда и здесь его завтра казнят.

Веласко улыбался в темноте. Но это не была его обычная высокомерно-снисходительная улыбка. Его заставило непроизвольно улыбнуться открытие: он не испытывал ни малейшего злорадства от того, что перед ним иезуит. Один из тех, кто клеветал на него, старался поймать в ловушку, стремился воспрепятствовать осуществлению его планов. Но, хотя в их тюрьму попал иезуит, он питал к нему не ненависть, а жалость и сострадание. Все смыло чувство, что завтра они разделят одну судьбу – пойдут на смерть. Перед лицом смерти злоба и ненависть недостойны.

– Я… Веласко, – назвал он себя.

Отец Карвальо ничего не ответил. Его молчание лишь подтвердило, что ему известно и имя Веласко, и его прошлое.

– Не волнуйтесь, – мягко сказал Веласко. – Я теперь иначе отношусь к иезуитам. Завтра мы окажемся в одной обители.

Он попросил отца Карвальо исповедовать его. И опустился перед ним на колени, вдыхая запах его дурно пахнущего тела. Он понимал, что Луис Сасада слышит каждое слово, но теперь его ничто не беспокоило.

– Из-за своего тщеславия, из-за своей гордыни я обижал людей. Именем Господа я пытался удовлетворить свое тщеславие. Я путал волю Божью со своей собственной. Иногда я даже ненавидел Господа за то, что Его воля не совпадала с моей. Я богохульствовал. Я тешил себя надеждой, что гордыня моя служит Всевышнему.

Отец Карвальо отпустил грехи и хрипло произнес:

– Ступай с миром.

Слушая его, Веласко вспомнил профиль человека, который исповедовался у него в Огацу. Где сейчас этот человек, что с ним сталось? Он солгал ему и теперь уходит из мира с этой ложью. Да, он должен умереть во искупление этой лжи. Несмотря на отпущение грехов, душа Веласко не обрела покоя.

Среди ночи Луис Сасада вдруг расплакался. Им снова овладел страх смерти. Как обычно, Веласко взял его худую руку и стал истово молиться Господу, чтобы все горести Луиса Сасады Он возложил на него. Отец Карвальо тоже встал рядом с ним на колени и стал молиться за дрожащего, рыдающего юношу. Вскоре в камере стало светать. Наступило утро казни.

Утро.

Светило солнце, но дул сильный ветер. Когда их вывели в тюремный двор, там уже были выстроены стражники и воины с пиками и ружьями, на ветру трепетало знамя князя Омура. Под ним в торжественной позе сидели на скамейках высшие сановники княжества, среди них – тот самый чиновник из Нагасаки.

Встав со стула, он назвал по имени каждого из трех осужденных и, склонившись, видимо, к старшему, что-то прошептал ему; пожилой, полный человек, развернув бумагу, зачитал смертный приговор.

Дул пронизывающий ветер. Видневшееся вдали холодное море катило пенившиеся свинцовые волны. Когда чтение приговора закончилось, стражники окружили осужденных и связали им руки. Каждому набросили веревку и на шею, но не затянули ее.

Процессия двинулась вперед. Чиновники – на лошадях, осужденные, стражники и воины пешком спускались по дороге, идущей через мандариновую рощу. Крестьянки, оставив работу, со страхом смотрели на них.

Пошатываясь они спускались по крутой дороге, и тут вдруг отец Карвальо запел «Crucern passus» [50].