Самокрутка
Шрифт:
VI
Наконец натянутым отношениям и тайным козням молодым людей наступил конец. До сих пор Борис нерешительно, со дня на день, оттягивал назначить день, в который должен был совершиться побег Анюты и самокрутка.
Неожиданная никем и внезапно объявленная князем помолвка дочери с Каменским — решила всё. Однажды утром Артамон Алексеевич объявил Борщёвой, а затем и всей дворне, чтобы готовились
— На днях у нас будет на дому празднество давно мною желанное, — сказал князь. — Торжественное обрученье кольцами жениха и невесты.
Тоже самое князь, поутру, здороваясь с дочерью, передал и ей в кратких и сухих словах.
— Через денька три-четыре, вас обручат. Молебен будет. Надо разослать всем приглашенье. Оно за раз для всех и объявлением о бракосочетании твоём будет, так как в городе ещё никому не говорено.
Княжна бровью не двинула и только через минуту спросила шёпотом, который всегда в её пылкой натуре означал внутреннюю борьбу и сдержанный бурый порыв.
— В какой же день? Надо же, приглашая, день означить.
— Ну послезавтра что ли... А то хоть и завтра...
— Завтра моё рождение.
— Ах, и то правда! — удивился князь, но каким-то странным голосом, отчасти притворным.
А княжна вспыхнула немного.
"Неужели он забыл? — подумала она. — Первый раз в жизни забыл".
Этот день был всегда самым главным днём в году; за всё её существование. Рождение княжны отец праздновал всегда на всю Москву, ставил его выше всех годовых праздников.
— Ну вот и прекрасно. В рождение и обручим.
Княжна молчала и собиралась уйти к себе.
— Если не желаешь, можно и на другой день. Рождение справим само по себе.
— Мне всё равно! — сухо, резко, чрез плечо, проговорила Анюта с презрительной и злой усмешкой на губах.
— Лучше на другой, — сказал князь, будто не замечая лица и голоса дочери. В рождение все сами приедут поздравить тебя, мы зараз и объявим всем, что на утро в доме другой праздник — твоё обручение. И рассылать не придётся. Этак будет вежливее. Так что ли?
— Как вам угодно, — вымолвила Анюта и вышла вон, из комнаты.
Через минуту Солёнушка, уже знавшая о новости князя,посылала Ахмета на Плющиху к сержанту, а затем к Хрущёву…
— Скажи поди, обрадуй, что наш-то надумал, — говорила, она. — Мы-то дураки — ротозеи — ждали. Время не ведмедь, в лес не уйдёт. А вот он и ушёл. Собирались, собирались, вот и собрались. А говорила ведь я княжне и Борису — спешить надо.
— Да что ж. Какая же беда? — спросил Ахмет.
— Какая? Да ведь они переда забрали, нас обогнали. Княжна всё твердила, пока сосватают, да объявят в Москве, да пока приданое шить начнут, да девичники пойдут — сто раз обвенчается с Борисом Ильичём.
— Ну, а теперь?
— А теперь, слышал: обручат чрез два дня кольцами. А обручение тоже венчанье.
— Отчего. Снял кольцо, да другое вздел на палец.
— Дурак. Закон говорит: нельзя. За это ещё хуже ответишь, коли, обручившись с одним, с другим повенчаешься. Вдвое ответишь.
— Да хоть всемеро! Ведь за семь бед один ответ.
— Ничего ты не смыслишь. Надо скорее господ обоих оповестить. Барин Хрущёв надумает, как дело поправить. Надо хоть сейчас бежать им, если не отложит князь обручение.
— А ты кольца украдь за час до начала, — пошутил Ахмет.
— Дурак ты. Вот что! Ну, беги!
Борщёв был, конечно, смущён известием, принесённым татарином, и отправился тотчас сам к приятелю. Его не было дома и пришлось, в ожидании возвращения, посидеть со старухой Основской.
— Скажи мне на милость: кого ждёт Алексей к себе в гости! — спросила она.
— Не знаю.
— Он меня заставил весь верх в доме вычистить и прибрать ради своих гостей, что приедут на побывку к нему на целый месяц.
— Он вам не сказывает, так и я не могу сказать, — отвечал Борщёв.
И молодой человек теперь вдруг догадался, что это именно и была вероятно та квартира, про которую Хрущёв ему говорил, что нашёл для него с молодой женой.
Проскучав со старухой, Борщёв всё-таки дождался приятеля и передал ему дурную весть.
— Что ж? Молодец князь. Надумал ловко. Обручение — половина венчания. Надо нам ноги поднимать. После обручения нельзя венчаться. За это ещё того хуже будет.
— Вот и Ахмет от мамки то же принёс. И она то же сказывает.
— Известно, нельзя. Ну что ж? Ведь мы готовы! — сказал Хрущёв.
— Ахмет говорил, что нужна его буза непременно.
— Отчего?
— А завтра рождение Анюты. Пир всегда на весь мир, у князя в доме. Тут и дворовых всегда своих и чужих угощают. Ахмет и говорит, что без его бузы никак не обойдётся, потому что вся дворня будет гулять и весь день рождения и всю ночь до утра. Нельзя будет Анюте уйти. Надо их всех напоить и уложить пораньше...
— Конечно. Бузой. В простой день опоить зато мудренее, а тут все напьются замертво по дозволению самого князя. Только вот что, братец... Хрущёв почесал, усмехаясь за ухом.
— Что?
— Да и в этом опять не финт ли какой Артамона Алексеевича. Вишь как подогнал. К рождению дочери.
— Нет. Обручение он на следующий день сам назначил.
— Да нас-то подогнал крутить в день рождения княжны.
— Ну, ты опять за своё! — махнул Борщёв рукой.
Эти подозрения Хрущёва относительно князя и его желания натолкнуть дочь на тайный брак с родственником, чтобы заключить потом в монастырь и отделаться от неё на всю жизнь, казались Борису настолько глупыми, даже безумными, что он удивлялся — как приятель, человек умный, мог иметь подобные нелепые мысли.