Самокрутка
Шрифт:
Борис не понял. Приятель чрез стол смеялся, глядя ему в глаза. Каменский обернулся на слова Хрущёва, которых он ожидал заранее, но молодой человек сидел к нему боком и глядел только в лицо Бориса.
— Пей же за жениха. Промеж себя вдвоём выпьем за его здоровье. Дай Бог ему счастья, долговечия, успехов на службе государевой, а главное, чтоб его супруга обожала и на край света за ним бы пошла, если бы он того пожелал... Так ли я сказываю, княжна? обернулся он к Анюте чрез стол.
Все молчали и смотрели тоже на девушку. Лёгкий румянец
Она взяла стакан в руки и, при всеобщем молчании, громко произнесла, обращаясь к отцу мимо всех, так как сидела против него на другом краю стола, в качестве хозяйки.
— Батюшка, я пью за ваше здоровье, долговечие... За вашу дорогую мне жизнь, за то, чтобы вы всегда, несмотря ни на какую мою ошибку, опрометчивое действие или грех какой невольный, — всё-таки любили меня, как я вас любила, теперь люблю и всегда буду любить... Вместе с вами пью я и за своё здоровье... Княжна опустила глаза и прибавила: — И вместе с нами двумя, пью за здоровье человека, за которого я всхожу замуж, и даю клятву любить его всем сердцем, всю жизнь и, как сказал его друг — идти за ним на край света.
— Ну хоть бы в крымское ханство! — воскликнул Хрущёв, и все рассмеялись.
— Туда мне не страшно идти! — сказала Анюта улыбаясь. — Там у меня родная найдётся. Я прямо говорю хоть на край света.
— Я этого не потребую! — воскликнул Каменский восторженно, ибо был вдруг поражён словами княжны. "Перегорело"! объяснил он себе кажущийся поворот в настроении Анюты. — Такой жертвы я от супруги не потребую. Мне довольно любви и повиновения в домашней жизни.
— Да я не об вас и говорю!.. — обернулась к нему княжна, улыбаясь слегка насмешливо.
— Что вы хотите сказать? — вмешался на помощь к другу преосвященный.
— Я о себе говорю... Что я желаю! А что желает для себя г. Каменский — это его дело. Я даю клятву идти на всё и повсюду за моим будущим мужем. И если бы меня вся Москва, все знакомые и родственники, хоть весь свет — осудили бы за моё повиновение супругу, то я и бровью не поведу. Мне весь свет будет в супруге. Что он... А остальные — Бог с ними.
— Верно! Верно! Так — княжна! И за это никто не осудит. Хорошо сказываете! — раздались голоса отовсюду.
— Нет. Я не кончила... Одно мне будет горе, если батюшка, родитель мой, меня осудит за любовь мою и повиновение мужу, за мои чувства к супругу, которые будут превышать во мне мои чувства к отцу. Пусть все осудят, да он один будь доволен, — пойми меня, прости меня, и я буду счастлива на краю света.
Княжна подняла вдруг, устремила глаза на отца и увидела, что князь утирает слёзы.
Наступило такое глубокое молчание, что трудно было бы из соседних горниц, не видя обедающих, предположить, что огромное общество сидит за столом в большой зале.
— Бог милостив, Анюта, отозвался глухо князь, всё обойдётся благополучно и не придётся тебе доказывать наперекор всему свету твоё повиновение мужу. Такого не будет. По крайности я крепко
— Конечно не будет! — заговорил преосвященный. — А потребуй супруг — вестимо хоть иди за ним, как сказывается, на край света.
— И вы, выше преосвященство, одобряете мою клятву? — вымолвила Анюта.
— Одобряю! Одобряю. Муж голова есть жены, яко Христос глаза Церкви. Верность и повиновение мужу от венца и до гроба надлежит жене в сердце иметь!
Борис и Хрущёв поняли всё, но не смеялись, а робели отчасти этой игры в слова, которую затеяла княжна. Но на Хрущёва, а отчасти и на Анюту — странно подействовали слова князя. В особенности оттенок его голоса, сквозь слёзы, вызванные любовной речью дочери, обращённой к нему.
"Всё обойдётся благополучно! — сказал князь. — Я молю Бога о том»!
"Ведь это тоже — понимай, как знаешь?! " — думала Анюта, вспоминая грустный и добрый взгляд отца, брошенный на неё.
"Ведь это тоже будто игра в слова! — думал Хрущёв. — Ну, как загадчик — не всей Москве загадывает загадку, а нам одним. А на Москву-то ему теперь, как завсегда было — наплевать".
Вскоре все поднялись из-за стола и разошлись по парадным горницам. Самые близкие знакомые и приятели князя, в том числе и преосвященный, отправились к князю в кабинет.
— Посмотри, князь, — всё, родимый, обойдётся хорошо! — сказал архиерей. — Девицы все на один покрой. Молодость — неопытность. Приглянется молодец и представится ей, что только и свету что в окошке. А там помолвят, да просватают по воле и благословению родителя за степенного человека, и глядь, ещё до свадьбы, уже стерпелось, уходилось всё. И сама рада и счастлива. И вон уже на край света собралась. Хоть и не зовут! Так ли?
— Да... Но Анюта моя не такова. Она вот говорит, у неё родня в крымском ханстве. Правда. Она вся в покойницу жену, а нрав — я виноват — свой ей дал. Вот я и опасался беды какой. А что родителю тут поделать? В монастырь! Она сего не боится! Лишить иждивения всего... По миру пустить? Так куда же всё дену. Она у меня одна... Вот я и опасался всяких бед.
— А ничего не вышло. Всё слава Богу!
— Да ведь ещё, ваше преосвященство, не обвенчаны. Времени ещё много... для своенравия... отозвался князь задумчиво.
— А вот, как я говорил... Завтра обручим. И там хоть полгода за приданым возися. Что ж она, обручённая с одним, за другого что ли соберётся опять замуж? На ум то не придёт...
— Оно конечно, обручение хорошо вами задумано!.. — отозвался снова князь как-то не весело, а озабоченно. — Только не знаю...
— Чего ещё? Вишь уж на край света клятву дала идти за ним.
Князь вздохнул украдкой и ни слова не отвечал.
Часов в десять вечера гостей уже было мало. Понемногу все разъехались, утомились после пира, вина, карт и всяких забав с фантами и даже фокусами какого-то проезжего в Москве голландца, разысканного князем случайно для развлечения своих гостей.