Самодива
Шрифт:
– Черт, не знаю. Думаешь, эти американцы сидят на чем-то? Потому что в старые времена мы называли подобное эксплуатацией детей.
Говоривший мужчина был боссом моего отца: главой экспертно–криминалистической лаборатории и одним из приглашенных моими родителями на ужин гостей. И, несомненно, он был непреклонен в мнении, что никто младше восемнадцати лет не должен работать – подстрекаемый обсуждением данной темы по телевизору, пока остальные за столом ждали возможности узнать, прошла ли футбольная команда Болгарии квалификацию для участия в Мировом Кубке.
– Павко, угомонись. – Его
– Я не поддерживаю коммунистов. Я вижу это так: эти бригады были частью взросления, тем, через что нам нужно было пройти. Одно дело, когда государство говорит, что каждый должен внести вклад. Но чтобы родители посылали своих детей зарабатывать деньги? Не знаю, как по мне, то это бардак какой-то.
– Согласен, – кивнул сидящий с другой стороны стола самый молодой гость, ассистент в лаборатории. – Если вы не способны содержать детей, то может, для начала, не стоит их заводить?
– Дело не в способности. – Жена Павко повысила голос, переорав ведущего по телевизору, который только что отметил, насколько для подростков ядовита праздность. – Мы говорим об Америке. Уверена, там люди способны позволить себе многое в сравнении с нами и остальным миром. Они всего лишь пытаются привить их детям ценности с раннего возраста.
– Серьезно? Как например? – Моя мама больше не могла сдерживаться. – Что лучшее, на что они могут тратить свое время, это обслуживание столиков шесть дней в неделю?
– Согласен с вами! Кто мы такие, чтобы спорить о воспитании детей с тем, кто вырастил это? – Павко смеялся, указывая на мои висящие в рамках победные грамоты за игру на фортепиано. – Зарабатывать деньги – работа родителей, а работа детей – становиться гениями, верно? Славин, что думаешь?
– Я думаю... – Мой отец сделал паузу, бросая взгляд на маму, выискивая согласие с тем, что он собирался сказать. – Думаю, если потерпеть с прививанием детям ценностей до момента, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы работать, то уже будет слишком поздно.
За столом повисла тишина. На экране телевизора в огненно–красном костюме женщина, претендующая на звание "семейного консультанта по достатку", начала рассказывать о Рокфеллерах, и как их внук получал жалование в двадцать пять центов за уборку листьев по восемь часов в неделю.
– Вот почему дети Рокфеллера и не стали знаменитыми на весь мир пианистами! – Павко подмигнул мне, но больше никто не смеялся.
Родители смотрели друг на друга. Затем моя обычно сдержанная мать встала, переключила канал и вышла из комнаты, не обронив ни единого слова.
Теперь, годы спустя, я оглядываю «Рокки» - роскошное студенческое общежитие, сделанное в готическом стиле, по счастливому случаю дарованное колледжу собирателем листьев. Одна из его уединенных комнат принадлежала моей сестре.
«Потому что мы не уподобляемся другим».
И тогда меня осенило: что если родители знали о Голых Олимпийских играх? Что если реакция матери была связана не с проживанием Эльзы в общежитии, а с тем, что ей рассказали об одной ноябрьской ночи, когда ее дочь участвовала в забеге за пределами Рокфеллера без одежды и с группой мужчин?
И тогда… я вернулась к самому началу. Эльза могла как жить, так и не жить здесь. Могла как прогуливаться по этим аллеям, под этими деревьями, сквозь эти арки, так и не делать этого… Но, с другой стороны, меняло ли это что– нибудь?
Меня накрыло осознание тщетности проделанного мною пути. Поиска улик, которые, казалось, вели в определенном направлении, пока, неминуемо, не начали указывать совсем в другую сторону. И когда я вернулась к Форбсу, то решила попытаться сделать то, что все считали лучшим для меня выбором: оставить призраков в прошлом и жить собственной жизнью.
ВЕГЕТАРИАНСКАЯ СМЕСЬ или мясное жаркое?
Смесь – запеканка… Смесь – запеканка… Я не знала, что значили эти слово, и взгляд на блюда ничем не помог. Обычно закрытый по субботам Проктер Холл устраивал специальный вечер с блюдами из местного ресторана, и моя работа заключалась в предоставлении каждому магистру выбора: из двух сомнительного вида приготовлений предпочесть то, которое на слух воспринималось как алкогольная вечеринка, состоящая из овощей, либо другое, по звучанию казавшееся чем-то типа причудливой запряженной кареты. Хуже всего было то, что нам следовало носить поварские кители и высокие бумажные колпаки.
– Будет ли страшно, если мы сбросим колпаки?
Управляющий в обеденном зале одарил меня презрительным взглядом.
– Сбросить колпаки?
– Я тут подумала, что если они упадут?
– Ну так постарайся сделать так, чтобы этого не произошло.
Совершенно ясно, что просьба к управляющим пересмотреть протокол сравнима с просьбой к полицейскому ограбить со мной банк. Так что я просто переживу эту смену с надеждой закончить до того, как Риз мог войти и увидеть меня вооруженной лопаточкой и коронованной бумажным цилиндром.
– Когда и откуда мне забрать тебя завтра? – спросил он меня прошлой ночью.
– В девять, с работы.
– Работы?
– Обеденный зал Магистерского Колледжа. Это условие финансовой помощи. – Я ждала реакции, но ее не последовало. – Ты ничего не говоришь. Какая-то проблема?
– Пока нет.
Пока. Деликатный способ сказать, что встречаться с посудомойкой нормально, но до тех пор, пока кто-нибудь не увидит его с ней (кроме его дворецкого).
– Риз, я не богата. Если тебя это волнует, мне лучше знать.