Самодива
Шрифт:
– Ну, у Диониса была своя свита, как и у меня. Представь меня застрявшим на этом кампусе в течение пятнадцати лет: воспитывающего своего брата, трахающего твою сестру, называй как хочешь. Разозленного и до смерти скучающего. Так что из–за меня, дураки вроде Эвана вошли во вкус дионисийской жизни, думая, что это всего лишь вечеринки братства.
– Я понимаю. Но это не значит, что я готова быть частью этого.
– Кто говорит о том, чтобы быть частью чего-то?
– Если это твое естество, то рано или поздно это должно случиться.
– Мое естество меняется,
– Да, насчет каникул.
– Конечно, я забыл! Завтра официальный зимний прием в Плюще. И у нас ужин здесь в Сочельник – семейная традиция, которая должна иметь место, или же зло сойдет на дом Эстлинов.
– О чем ты говоришь?
– Мы, ирландцы, суеверный народ. У прадедов было слишком много свободного времени, по–видимому, и придумали правила для своего потомства: все должны присутствовать дома в Сочельник. Это буквально высечено на камне.
Он подвел меня к камину и указал на мраморную табличку выложенную в высоту стены. Вокруг герба курсивом была выведена надпись:
Tugann neamhl'aithreacht amh'ain solitude s'iora'i.
– Что тут сказано?
Отсутствие одного приносит вечное одиночество. Датировано 1649 годом, когда Оливер Кромвель устроил резню в Ирландии. Так случилось, что имение Эстлинов было в Уотерфорде, в первом городе, выдержавшим осаду Кромвеля. После того, как войска отступили, предположительно наш предок, Томас Эстлин, помчался на встречу с другими лидерами повстанцев и не вернулся домой до самого Рождества – только, чтобы выяснить, что английские солдаты ограбили его замок за ночь до этого и убили всю его семью. Так он заказал эту доску, как напоминание о том, что смерть всех кого он любил – его рук дело.
– Риз... Я смотрела на округлые буквы, которые покоились, словно ожерелье внутри камня. – Не думаю, что я смогу быть на ужине.
Он стоял позади меня, но теперь медленно развернул меня
– О чем именно ты говоришь?
– Я собираюсь домой на каникулы.
– Когда?
– Мой вылет в четверг вечером.
– Мы можем изменить его.
– Слишком поздно. До Софии, вероятно, все продано уже.
– Мы можем изменить его. – Его глаза были прикованы к моему лицу, пытаясь прочитать его. – Если это не то, что ты хочешь.
– Я хочу остаться здесь, с тобой. Но мои родители ожидают меня дома на Рождество.
– Это твоя жизнь. Никто не должен говорить тебе как жить.
– Знаю, вот только они...
– Они не владеют тобой.
– У них уже было одно Рождество, когда их дочь не вернулась домой с учебы.
Он сел. Потер лицо в течение нескольких секунд, а затем посмотрел на меня.
– Скажи мне даты. Я забронирую тот же рейс.
– Не меняй свои планы из–за меня.
– Я отказываюсь быть вдали от тебя. Я останусь в отеле, и ты сможешь видеть меня, когда захочешь.
– Что насчет обеда? Ты сказал,
– Меня не заботят правила или приметы. И в любом случае, семьи не осталось – только я и мой брат. Плюс Ферри. Рождество является единственным временем, когда мы можем убедить его перестать быть дворецким и присоединиться к нам за столом. К счастью, ирландские суеверия сидят глубоко в крови старика, поэтому... Он снова достал свой сотовый телефон. – Давай забронируем билеты. Ты сказала в четверг, верно?
– Да. Британские Авиалинии, через Хитроу.
– Ладно, это двадцатые числа. Что напоминает мне... нужно сначать проверить мое проклятое расписание.
Его голос скис на последних словах, но это было ничто по сравнению с изменением в нем несколько секунд спустя. Его пальцы замерли. Его лицо стало неузнаваемо белым, пока он смотрел на что-то на дисплее.
– Что случилось?
Он протянул мне телефон.
Сетка квадратов, пронумерованных от одного до 31. Внутри, вбита информация от строки до строки, начиная с полумесяца, утончающегося до едва заметной линии, затем заполняющимся снова – Луна. И только один полный круг. И над ним: цифра 24.
ПОЗЖЕ ТОЙ НОЧЬЮ, пока Риз спал, я решилась: я не поеду в Болгарию на Рождество. Мы с ним проведем Новый год там, с моими родителями. До тех пор, мы останемся в Принстоне. Прийдет Сочельник, существо на холмах сможет завладеть им в течение нескольких часов – но это все. Он встретит ее с моим все еще теплым поцелуем на его губах. И как только ее время пройдет, он вернется. Домой. Ко мне.
ЗИМНИЙ ПРИЕМ В Плюще стал тяжелым испытанием уже на этапе сборов.
Риз осмотрел меня сверху до низу.
– Хорошо, но этого не пойдет. Слишком чопорно на мой вкус. И слишком банально для подобного вечера.
Ранее, когда я спросила его, что надеть, он ответил неопределенно: " Что-то длинное и элегантное”. Это был единственное длинное платье, которое у меня было – черное, на тонких бретельках, я надевала его на сцену – и очевидно, оно не подходило для Плюща.
– Риз, может приглашать меня не было такой хорошей идеей. Я не принадлежу тому миру.
– Какому миру? Членам Плющп? Ты только что заставила Карнеги пасть к твоим ногам, и теперь ты беспокоишься о кучке богатых наследников? Они должны пытаться соответствовать к тебе, а не наоборот.
Но Карнеги не имеет ничего общего с этим. Я никогда не войду в комнату, как Нора, покорив всех в ней.
– Хорошо, настало время импровизации. Он повернул меня вокруг оси, и когда я посмотрела в зеркало, мое платье было полностью изменено. Персиковый, бирюзовый, фуксия, кремово–желтые разводы абстрактной формы на мягком шелковом трикотаже, которые напоминали орхидеи . – Тебе нравится? Женщины умрут от зависти сегодня.
– Думаю, что причиной смерти может быть мужчина, а не платье. Но да, оно зрелищно. В то время как я говорила это, живая орхидея на резинке проскользнула на мое запястье. – Это обычай, не так ли?