Сами по себе

Болмат Сергей

— Мне нравится, — сказал Тема, — но это не мои.

— А какие ваши? Паста для ванн?

— Нет.

Он объяснил. Она подумала, приняла какую-то таблетку, запила водой, устало помассировала брови.

— Я думала, вы порошочник. Идите в кабинет, поговорите с Элемом. Никомойским, — дополнила она объясняюще, в ответ на вопросительный взгляд Темы. — Он сегодня вместо Дурова. Он, наверняка, в курсе.

Тема не без трепета прошел в кабинет.

В кабинете за огромным письменным столом сидел пигмей в женской вязаной кофте. В кресле у окна обнаружился

и толстый молодой человек в очках. Перед ним на табуретке стояла шахматная доска с четырьмя фигурами. Очки его лежали посередине доски наподобие фотонной ракеты, опустившейся на поле, аккуратно возделанное средневековым живописцем. Глаза его были закрыты. Он спал.

Пигмей встал из-за стола и протянул руку.

— Никомойский, — сказал он приветливо.

— Кузин, — сказал Тема.

— Чем могу помочь?

Тема объяснил еще раз.

— Стихи?

— Стихи.

— Кузин?

— Кузин.

— Кузин, стихи, — сказал Никомойский, сдвинул на край пятнадцать грязных стаканов и стал по очереди выдвигать ящики стола и вынимать разнообразные тетради, папки и скоросшиватели. — Кузин, Кузин, стихи… Хотите коньяку? — спросил он неожиданно, возможно, даже и для самого себя. — Хороший коньяк, авторский.

Он уже доставал бутылку и безнадежно рассматривал стаканы на свет.

— Чистые, — констатировал он уверенно и налил. Они подняли стаканы и одновременно покосились на спящего.

— Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… — сказал Никомойский неопределенно.

Они выпили.

— Эти?

Он показал Теме папку с большой надписью голубым фломастером на обложке.

— «Фиолетовая рама»? — прочитал Тема, сморщившись после коньяка.

Пигмей посмотрел на обложку.

— «Филоктетова рана» — поправил он строго.

— Нет, — сказал Тема, — это не мои. Вон они, внизу.

Никомойский достал папку, раскрыл ее и углубился в чтение. Он читал минут шесть. За это время он успел прочитать все. Он захлопнул папку и тяжело вздохнул.

— Что вам сказать?

Тема вежливо помолчал.

— Вы непременно хотите стихи писать?

Тема неуверенно пожал плечами.

— Зачем? Вы спрашивали себя — зачем?

Тема почувствовал себя пластилиновой фигуркой, попавшей под паровой каток.

— Вы кем работаете?

— Официантом, — соврал Тема.

— Отличная работа, — с энтузиазмом сказал пигмей. Он снова налил. Они снова выпили и помолчали.

— Забудьте о стихах, — сказал пигмей. — Просто забудьте и все. Честное слово. Вы себе жизнь можете этими стихами испортить.

— Верю, — сказал Тема, глядя на него.

— Нет, правда. Учтите: стихи читают всего семь процентов населения земного шара. А кушать, между прочим, все хотят. Это раз. Кроме того, поймите: литературное творчество — точно такая же работа, как любая другая. Официанта, слесаря, врача. Тяжелый ответственный труд. И потом: нельзя же так. Что это такое?!

Он безошибочно процитировал на память:

— «Верни мне молодость! — кричал Наполеон, Шагами Корсику двухкомнатную меря?» Что это такое: «меря»?

«Меря»!

— Это солецизм.

Никомойский с подозрением посмотрел на Тему.

— Откуда вы знаете?

— У вас в журнале написано. «Солецизм в конце литературной истории». Эс Дуров.

— Это наш редактор. Главный. Он сегодня болеет.

Никомойский задумчиво перечитал стихотворение.

— Я вообще это стихотворение выбросить хотел, — сказал Тема на всякий случай.

— И тем не менее, — безжалостно ответил Никомойский. — И тем не менее… Вынужденный солецизм, неуместный. И потом это невыносимо вторично, это мандельштамовщина какая-то старомодная. И ужасно, ужасно манерно:

«Я стану траннсексуалом,Блондинкой в красивом платье.По скользким телеканаламЯ к вам притеку в объятья.»

Гальванизированный Надсон. Вы, извините, часом не гомосексуалист?

— Нет, — честно признался Тема.

— Работайте. Живите нормальной человеческой жизнью. Слово «транссексуал», кстати, пишется с одним «н», а не с двумя, и с двумя «с»: «транс-сек-су-ал». Забудьте про стихи. Забудьте. И не расстраивайтесь. Это мелочи.

Отворачивая от секретарши побитое литературное лицо, истекая едкой кровью неудачника, держа в руках рассыпающиеся страницы (папку он в панике оставил у Никомойского на столе), Тема выполз в коридор. Через открытую дверь напротив он увидел портрет Лукашенко над столом и оживленных белорусов под ним, распаковывающих только что привезенный копировальный аппарат.

Как только дверь за Темой закрылась, толстый молодой человек открыл глаза.

— Слушай, Элем, — сказал он деловито, — а может дать ему рекламу сочинять? У графоманов хорошо должна реклама получаться.

— Ты напрасно так легкомысленно к рекламе относишься, — ответил Никомойский назидательно. — Реклама — это дело серьезное.

— Ты все-таки подумай, — неумолимо продолжал молодой человек, — химики в следующий раз твою рекламу не возьмут.

— Возьмут.

— Не возьмут.

— Уговорим.

— Вряд ли.

Тема тем временем спустился в холл, миновал вахтершу с вязанием и вышел на улицу. Шел дождь. Он спрятал рукопись под рубашку и побежал по лужам к остановке. Грязная волна из-под вымытого черного протектора, словно вдавленного в разверзшуюся лужу, плеснула по коленям. Трамвай уехал.

Через три минуты он вернулся обратно в холл, мокрый, замерзший, чуть не плачущий от разочарования. На стене он увидел лаконичный указатель со стрелкой: мужчина и женщина похожие на два электрических штепселя с одинаковыми отдельными кружочками голов. Тема вытащил из-за пазухи стихи и бросился в туалет.

— Это гадалка, — сказал он Марине вечером.

Марина рассматривала голую женщину средних лет, спящую в ванне, в остывшей мутноватой воде. Голова гадалки запрокинулась, рот был приоткрыт, в уголках губ запеклась слюна.