Сами по себе

Болмат Сергей

Завернул за угол и скрылся, подумала Марина. Со спортивной сумкой на плече. Наверное, у Антона взял. Что, интересно, он таскает в этой спортивной сумке? Может быть, он домой заезжал и вещи свои забрал? — с неожиданным ужасом подумала она. — Ключ у него второй остался. Может быть, я его в последний раз в жизни видела?

От этой мысли ей стало нехорошо. Буквально. Она едва успела отвернуться, чтобы ее не стошнило прямо на головы рабочих внизу. Кореянка Хо схватила ее за плечи.

— Маринка, что случилось? Мороженого объелась?

Поводок упал на тротуар. Ничего страшного, подумала Марина. Беременную

тошнит, обычное дело. Она достала бумажные салфетки и вытерла рот.

— Принеси мне попить чего-нибудь, — сказала она. У нее отчаянно кружилась голова. Я так умру, испугалась Марина, если он ко мне не вернется. Она отошла в сторону, неуклюже перешагнула через высаженные вдоль тротуара, обрезанные на уровне колена кустики роз, и села на парапет чугунной ограды. Просто возьму и умру, и все.

— Сейчас, — Кореянка Хо протянула ей поводок. — Возьми, а то Канарейка убежит.

Марина взяла поводок. Канарейка отыскала проем среди роз, подошла и, задрав голову, смотрела вверх, на хозяйку. От хозяйки пахло теплой слабостью, неинтересной, приторной уже беременностью и головокружительно едким, как все фальшивые запахи, французским дезодорантом. Только что, в противной комнате с чистым, правда, кафельным полом Марина источала деликатный съедобный аромат. Они во что-то играли там наверху с Антихозяйкой, в какие-то свои микроскопические игры, без крови на этот раз, без железных заводских запахов бесцеремонно громкого грома и без неожиданной падали. Из ямы на улице изысканно пахло гнилью. Из хозяйки сразу полился уксусный страх. Люди ничего не понимают в гнили, — подумала собачка, — боятся. «Гнилое не едят», — попыталась объяснить хозяйке Канарейка, чувствуя, как в застоявшемся запахе отчаяния все более и более отчетливо проступает свежий минеральный запах слез, — «гнилое читают». Она помолчала, потом снова негромко тявкнула и лизнула Марине лодыжку.

Кореянка Хо вернулась с откупоренной бутылкой «Кока-Колы». Марина прополоскала рот, выпила несколько глотков ледяной содовой и почувствовала, как у нее заскрипели зубы от углекислого газа.

— Ну как? — настороженно спросила Кореянка Хо. — Ты до угла дойдешь? Я машину сейчас поймаю, домой поедем. Или, хочешь, в садике посидим, на скамейке?

— Как ты думаешь, — спросила Марина, приходя в себя, — он вернется ко мне или нет?

Кореянка Хо вытаращила глаза.

— Ах, вот оно что, — сказала она разочарованно и отобрала бутылку. — Слушай, это нечестно. Ты мне сама говорила, что любовь только у гомосексуалистов бывает, а сама?!

Марина плюнула на траву, поймала критический взгляд проходившей мимо старушки с большой хозяйственной сумкой на колесиках и поморщилась.

— Тьфу, — сказала она, — какая разница. Как ты думаешь? — повторила она невесело. — Может мне еще раз попробовать с ним поговорить?

— Зачем? — спросила Кореянка Хо.

— Я не знаю, — сказала Марина

Я ваккуумная упаковка, подумала она, пенопластовая плошка с чем-то вроде индюшачьей ноги внутри, плотно обтянутая морщинистым полиэтиленом.

— Может нормальный человек влюбиться в мороженую котлету в супермаркете? — она ясно представила себе черное, твердое, как молоток, мясо, облепленное заиндевевшим пластиком. — Или в пачку молотого кофе? — спросила она у Кореянки Хо, приходя в себя понемногу.

—

Теоретически да, — ответила та, не задумываясь, — если только у них ваккуум в упаковке не нарушился или срок годности не кончился. Что ты несешь? — спохватилась Кореянка Хо. — О чем ты думаешь, вообще?

— Я? — переспросила Марина, — о нем.

— Ты хочешь сказать, что он тебя не любит?

— Он поэт, — сказала Марина, — а я детородное устройство.

Неожиданно она совсем успокоилась. Я — детородное устройство, — повторила она про себя. Щелк, щелк, клик-клик, хлоп-хлоп. Я думала, я помесь Симоны де Бовуар и Линды Евангелисты, а на самом деле я просто курица, груша, плодовое дерево, инкубатор. Серийная модель.

Она почувствовала некоторое умиротворение. Она представила себя внутри себя, в монастыре собственного тела, в черном платье с большой белой шапкой на голове. Она сидит на стуле и смотрит в стену своего живота, а над головой у нее — плоский гризайль, как на репродукциях ренессансных художников, раковина и яйцо на ниточке, яйцо Иосиф. Мир совершенен, — подумала она, — если только дать себе труд подлаживаться под него немножко.

— Скажи еще, что ты ребенка больше не хочешь, — презрительно сказала Кореянка Хо, глядя на несчастное Маринино лицо. — Иосифа-беби. Вот просто скажи, вслух. Посмотрим, как это у тебя получится.

— Хочу, — устало сказала Марина, прислушиваясь к себе. — Но не так, как раньше хочу. Раньше я его хотела просто, самого по себе, а теперь принципиально хочу, как доказательство. Теперь мне его нужно хотеть. Потому что я, — тупо повторила она, — детородная машина.

— Ты с ума сошла, — констатировала Кореянка Хо. — Знаешь чем сумасшедших лечат?

— Лекарствами, — сказала Марина. — Если ты вмазаться предлагаешь, то я и так себя чувствую как летающая тарелка.

Она отобрала у Кореянки Хо бутылку с остатками «Кока-Колы».

— Электрошоком, — заботливо поправила ее Кореянка Хо, — во всем мире их электрошоком лечат. Тысяча вольт в голову. Бах!

Она прижала ладони к вискам и сделала страшное лицо.

— Поехали, я знаю, что тебе нужно.

— Понимаешь, — сказала Марина в такси, — он ведь сам не знает, чего он хочет.

— Я знаю, — строго сказала Кореянка Хо.

— У него ведь нет внутри такого процессора, который правильно данные обрабатывает, — мечтательно говорила Марина. — У него внутри атомы, космос и броуновское движение. Ему хороший балласт нужен, как на воздушном шаре. Я хороший балласт. Мне еще раз надо с ним попробовать поговорить.

— Ты сошла с ума, — повторила Кореянка Хо, — причем совершенно неожиданно. Понимаешь ты это, или нет? Представь себе, что ты его никогда больше в жизни вообще не увидишь. Вот представь себе, попытайся. Ни-ког-да, — она магнетически повела руками у Марины над головой. — Что он в камень превратился, вот в кирпич, например, — сказала она, указывая на кучу заросших травой кирпичей возле недостроенной трансформаторной будки. — Представь себе: ты идешь по улице. На мостовой кирпич лежит, — Кореянка Хо согнула пальцы убедительными квадратными скобками. — Ты мимо проходишь, как всегда, а это Тема-кирпич. Курицу можно запросто полюбить в морозилке, или томатного сока упаковку, а вот кирпич? — Она задумчиво заглянула в прямоугольное пространство между ладонями.