Сад Финци-Контини
Шрифт:
Мы рука об руку вошли в столовую. Нас приветствовали радостными восклицаниями. Лица всех собравшихся за столом были свежими, розовыми, светящимися, они все повернулись к нам, исполненные симпатии и благодушия. Даже сама комната в тот вечер мне показалась гораздо уютнее и теплее, чем всегда, мне казалось, что и ее светлая мебель тоже приобрела розовый оттенок благодаря кроваво-красным отблескам огня, горевшего в камине. От камина лился горячий свет, над столом, покрытым тончайшей льняной скатертью (тарелки и приборы, конечно, уже убрали) тяжелый венок большой люстры низвергал каскады света.
— Смелее!
— Добро пожаловать!
— А мы было подумали, что тебе не захотелось тащиться сюда в темноте!
Последнюю фразу произнес Альберто, и я почувствовал, что мой приход доставил ему особое удовольствие. Все смотрели главным образом на меня. Кто, как профессор Эрманно, повернувшись всем телом на стуле; кто, наклонившись к столу или, наоборот, отодвинувшись от него на вытянутых руках; кто, наконец, как синьора Ольга, которая сидела во главе стола, спиной к огню в камине, повернул ко мне лицо, слегка прищурив глаза. Они смотрели на меня, изучали меня, разглядывали меня с ног до головы и казались совершенно удовлетворенными увиденным — тем, как я смотрелся рядом с Миколь. Только Федерико Геррера, инженер-путеец, немного опоздал присоединиться ко всеобщему любованию — без сомнения, потому, что не сразу вспомнил, кто я такой. Но только на минуту. Потом брат Джулио прошептал ему что-то (я видел, как их лысые головы сблизились за спиной старушки матери), и он тут же стал усиленно демонстрировать мне свою симпатию. Он не только сложил губы в улыбку, приподняв огромные передние зубы, но даже поднял руку почти в спортивном салюте в знак приветствия и солидарности.
Профессор Эрманно настоял, чтобы я сел справа от него. Это мое обычное место, объяснил он Миколь, которая села слева, напротив меня. Джампьеро Малнате, добавил он потом, друг Альберто, обычно садился вон там (он показал, где именно), справа от мамы. Миколь слушала с любопытством, вид у нее при этом был немного обиженный и уязвленный, как будто ей очень не нравилось, что без нее жизнь семьи продолжалась так, как она не могла предвидеть, и вместе с тем ей, кажется, нравилось, что дело обстояло именно так.
Я сел и сразу же увидел, что не заметил очень важного: посередине стола лежал большой тонкий серебряный поднос, на нем — бокал для шампанского, рядом с подносом на расстоянии двух ладоней — карточки из белой бумаги, на каждой из них была написана красная буква.
— А это что? — спросил я у Альберто.
— А это и есть сюрприз, о котором я тебе говорил! — воскликнул Альберто. — Это просто поразительно: как только три-четыре человека положат пальцы на край этого бокала, он начинает по буквам отвечать.
— Отвечать?
— Ну да! Он пишет потихоньку все ответы. Они поразительны! Ты даже представить себе не можешь, насколько они поразительны!
Я уже давно не видел Альберто таким восторженным, таким возбужденным.
— Откуда эта вещица?
— Это Миколь привезла из Венеции, — вмешался в наш разговор профессор Эрманно, похлопывая меня по руке и качая головой.
— Так это твои проделки! — воскликнул я, обращаясь к Миколь. — Он что, и будущее предсказывает, этот твой бокал?
— Еще бы! — ответила она с немного злорадной усмешкой. — Я тебе больше скажу: он как раз для этого и предназначен.
В этот момент вошла Дирче, неся на одной
Потом вошел Перотти, неся в больших крестьянских руках другой поднос (на этот раз оловянный), на котором стояла фьяска белого вина и бокалы для всех. И пока мы сидели вокруг стола, потягивая маленькими глоточками «Альбано» и грызя «дзуккарин», Альберто рассказал мне о «провидческих способностях бокала», который стоял теперь посреди стола, безмолвный, как любой другой предмет из стекла в этом мире, — совсем недавно бокал продемонстрировал им чудеса красноречия, отвечая на вопросы.
Я спросил, что они спрашивали.
— Ну, всего понемногу.
Например, они у него спросили, продолжал Альберто, получит ли он хоть когда-нибудь диплом инженера, и бокал, не раздумывая, сразу же ответил коротко: «нет». Потом Миколь спросила, выйдет ли она замуж и когда. Бокал на этот раз был гораздо менее решителен, чем в первый раз, он казался неуверенным, даже смущенным, а потом дал ответ типичный для любого оракула, то есть такой, который можно понимать как угодно. Они спросили даже о теннисном корте: попытались узнать, прекратит ли папа откладывать его переделку из года в год. На этот вопрос, заставив их немного подождать, бокал ответил, что их желание исполнится еще в этом году.
Но, отвечая на вопросы о политике, бокал действительно продемонстрировал чудеса. Скоро, через несколько месяцев, заявил он, начнется война, война будет долгой, кровавой, ужасной для всех, в нее будет втянут весь мир, но закончится она в конце концов через много лет полной победой добрых сил. «Добрых? — спросила Миколь, которая всегда хотела все уточнить. — А что это за добрые силы?» На это бокал, к величайшему изумлению всех, ответил одним словом: «Сталин».
— Можешь себе представить, — сказал Альберто, стараясь не замечать всеобщий смех, — можешь себе представить, как бы был Джампи счастлив услышать это? Я ему напишу.
— Он не в Ферраре?
— Нет, он уехал позавчера. Он поехал на Пасху домой.
Альберто еще долго пересказывал мне то, что поведал им бокал, а затем игра возобновилась. Меня тоже заставили положить палец на край бокала, я тоже задавал вопросы и ждал ответов. Но теперь, кто знает почему, оракул не выдавал ничего членораздельного. Альберто упорствовал, настаивал, повторял снова и снова. Но ничего не выходило.
Я не был поглощен игрой. Я больше смотрел не на Альберто и на бокал, а оглядывался по сторонам, смотрел на огромное окно, выходившее в парк, и на Миколь, сидевшую напротив меня, по ту сторону стала. Миколь время от времени ловила мой взгляд и отвечала мне задумчивой улыбкой.